Глава 1. Общая характеристика лингвистической экспертизы

1.1. Лингвистическая экспертиза как отрасль юридической лингвистики

Юридическая лингвистика – новая прикладная отрасль языкознания, имеющая объектом конфликтогенный текст и принципы его исследования в рамках судебной лингвистической экспертизы. Теоретические проблемы языкознания напрямую не входят в область судебной лингвистики, и то, что называют теперь теорией судебной лингвистической экспертизы , вряд ли можно сопоставить с другими лингвистическим направлениями как особую научную теорию (как сопоставлены друг с другом, например, теория речевых актов и социолингвистика).

Лингвистическая экспертиза представляет собой совершенно особый вид лингвистического исследования для целей установления обстоятельств, нуждающихся в доказательстве в рамках арбитражного, уголовного или гражданского процесса. Лингвистическая экспертиза текста, как и любой другой вид экспертных исследований в рамках судебных и досудебных разбирательств, является доказательной базой. Она назначается для того, чтобы установить точные факты, если эти факты не могут быть установлены иным способом, но исключительно с помощью эксперта, который обладает специальными познаниями в области лингвистики и лингвистической экспертизы.

Объектом судебно-лингвистической экспертизы является текст речевого сообщения или его фрагмент как реализация речевых навыков человека.

Внимание!

Работа № 3779. Это ОЗНАКОМИТЕЛЬНАЯ ВЕРСИЯ дипломной работы, цена оригинала 1000 рублей. Оформлен в программе Microsoft Word. 

Оплата. Контакты.

Проводить этот вид экспертиз имеет право только лицо с высшим филологическим образованием, желательно со специальной экспертной подготовкой.

Судебно-лингвистическая экспертиза позволяет решать идентификационные, классификационные, диагностические и ситуационные задачи.

Идентификационные задачи. В рамках идентификационных задач устанавливаются авторство текста относительно конкретного человека, а также тождество нескольких анонимных текстов неизвестного автора.

По своему содержанию лингвистическая экспертиза представляет собой исследование продуктов речевой деятельности.

По форме лингвистическая экспертиза представляет собой зафиксированное в устной консультации или в письменном документе знание лингвиста о языковых феноменах. Письменный документ – заключение эксперта-лингвиста, содержит, как правило, три основных раздела – вопросы, поставленные на разрешение эксперту, исследовательская часть и выводы.

Объектом экспертизы выступают продукты речевой деятельности, которые могут быть зафиксированы в прямых и косвенных источниках информации.

Прямые (первичные) источники информации – печатные, рукописные, видео- и аудиоисточники, в которых с различной степенью полноты зафиксирован (отражен) спорный текст (высказывание, слово), порожденный конкретным автором.

Косвенные (вторичные) источники информации – это сведения, которые сообщают информацию о спорном тексте, (высказывании, слове). К ним относятся свидетельские показания, материалы допросов подозреваемых (обвиняемых) и потерпевших, протоколы судебных заседаний.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о методах лингвистической экспертизы. Ее методы многообразны, поскольку свои исследования эксперт проводит на всех уровнях языка. Среди основных методов лингвистической экспертизы следует упомянуть.

— лексический анализ

— морфологический анализ

— семантический анализ

— синтаксический анализ

— грамматический анализ

— стилистический анализ

— морфологический анализ

— дискурс-анализ

Виды лингвистической экспертизы

1. По формальному критерию

1) Официальные (судебные) экспертизы выполняются по постановлению суда или органов дознания и имеют официальный статус доказательств. Профессиональная деятельность судебного эксперта, в том числе и эксперта-лингвиста, регулируется Федеральным законом от 31.05.2001 N 73-ФЗ (ред. от 25.11.2013) «О государственной судебно-экспертной деятельности в Российской Федерации». Эксперт дает подписку о том, что ему были разъяснены его обязанности, предусмотренные ФЗ № 73, а также о том, что он был предупрежден об ответственности за дачу заведомо ложного заключения по ст. 307 УК РФ, а судья обязан принять к рассмотрению выводы эксперта.

2) Инициативные (консультационные) экспертизы выполняются по инициативе любых заинтересованных физических и юридических лиц (в том числе, ответчиков и истцов, адвокатов, частных фирм, государственных организаций, патентных поверенных). Инициативные экспертизы чаще всего называют заключением специалиста. Формально судья не обязан принимать их к рассмотрению, однако заинтересованная сторона может инициировать процессуальное расследование, в рамках которого компетентность такого судьи может быть поставлена под сомнение.

2. По количеству экспертов

1) некомиссионные – экспертиза выполняется только одним экспертом

2) комиссионные – экспертиза выполняется несколькими экспертами, как правило, в одном из следующих случаев:

• когда случай сложен и решение поставленной проблемы требует групповой работы нескольких специалистов

• предмет исследования носит междисциплинарный характер.

3. По объекту

1) Экспертизы звучащей речи – исследование акустических характеристик речевых высказываний, в частности, для определения автора речевого сообщения. Используется специальный инструментарий акустики, фонетики, фонологии.

2) Вербально-визуальные экспертизы – исследование сложноорганизованных феноменов, сочетающих в себе вербальную и невербальную информацию (текст и изображение). Это оказывается необходимым, например, при оценке близости товарных знаков.

3) Лингвистические экспертизы текста – исследование текста как речевого произведения.

Правовая и лингвистическая экспертизы – это два дополняющих друг друга компонента, взаимодействующих в процессе совершенствования текстов.

По утверждению К.И. Бринева, факты, «выявленные в прикладных исследованиях, не входят в ядро теоретической лингвистики», что «скорее говорит о качестве лингвистической теории, нежели о том, что они (факты) являются только прикладными» . Заметим по этому поводу, что теоретическая лингвистика, не ставя специальной целью решение «прикладных проблем», по логике вещей, развивается (призвана развиваться) так, чтобы в сферу ее интересов входили проблемы прикладной лингвистики. Собственно говоря, речь в этом случае должна идти не о проблемах, а о задачах, ибо научные проблемы, очевидно, вообще не могут быть прикладными, как не могут быть прикладными научные факты, т. е. доказанные в рамках какой-либо теории положения .

По отношению к источнику информации об объекте экспертные исследования могут быть разделены на непосредственные и опосредованные. В первом случае эксперт анализирует непосредственный источник информации (например, спорную фонограмму или спорный печатный текст), во втором – объект анализируется через косвенные источники информации (показания свидетелей, протоколы судебных заседаний). При всем «неудобстве» исследования вторых типов источников, их, по нашему мнению, невозможно совсем исключить из экспертного рассмотрения, потому что ложность/истинность любого исследования напрямую не связана с каким-либо типом источников информации об объекте, более того, данное противопоставление относительно. Так, например, фонограмма, фиксирующая общение, является косвенным источником информации об этом общении по отношению к ситуации непосредственного общения, а фонограмма, представленная в печатной форме, в свою очередь, является косвенным источником по отношению к звуковой фонограмме, текст с отсутствующими фрагментами является косвенным источником по отношению к цельному печатному тексту. Безусловно, наличие аудио или печатного текста облегчает задачу исследования, но это лишь означает, что относительно свойств косвенных источников (скажем, протоколов судебного заседания) не имеется достаточной информации для получения категорического заключения эксперта, а это, очевидно, гносеологический момент, так как незнание, как исследовать такие источники, не означает невозможности их исследования по поставленным перед специалистом вопросам. В этом аспекте представляет собой интерес теоретический вопрос о пределах возможностей получения достоверной информации лингвистом из косвенных источников, т.е. о границах применения этих источников. В прикладном аспекте такие исследования могли бы, с одной стороны, вылиться в практические рекомендации для представителей следственных органов, которые могли бы применять их при работе со свидетелями по категориям дел, в которых «фигурирует» языковой и речевой материал, с другой – к разработке специальных методик для работы эксперта с косвенными источниками информации.

Разнообразие методов, применяемых при лингвистической экспертизе, может быть сведено к двум основным типам, эти типы различаются между собой по источнику эмпирической информации об объекте исследования. Первый тип – интроспективные методы – здесь источником информации является интуиция исследователя, второй тип – экспериментальные – источником информации являются данные языкового сознания определенного класса испытуемых.

Формирование рыночных отношений, развитие культуры интеллектуальной собственности, изменения этикета общения увеличили количество ситуаций, в которых лингвист может выступать экспертом. При этом возникают проблемы выбора адекватных методом экспертизы и выявление пробелов в лингвистическом знании, которые необходимо заполнить, чтобы своевременно реагировать на общественные запросы [Бринев 2010, 3]. Одним из главных шагов для создания надежного теоретической основы и расширение возможностей лингвистической экспертизы должно стать определением сфер ее применения. Это позволит дифференцировать функциональные типы лингвистической экспертизы и отсортировать синонимичные термины.

Существуют несколько вариантов перечня вопросов, для решения которых можно применять лингвистическую экспертизу [Баранов 2007; Богословская 2009, 2; Горошко 2005, 160; Левонтина 2008, 151; Литвин 2001, 112-113]. Большинство из них связаны с использованием языковедческих методов для подготовки доказательной базы, на которую опираются при рассмотрении дел в суде. Однако иногда в монографиях исследователи называют задачи, не касающиеся судебного процесса, например, достижения максимальной корректности формулировок и дефиниций в законодательных актах, перевод международных правовых документов и тому подобное. Обе группы вопросов легко объединяются и могут входить в круг объектов лингвистической экспертизы, которую чаще всего называют юридической. Небольшое дополнение, однако, снимет проблему различения синонимов судебной и юридической экспертиз. Экспертизу, что выполняется в пределах и для осуществления судебного процесса, так же, как экспертизу законодательных актов, вполне корректно называют юридической. Это согласуется со словарной дефиницией лексемы юридический, т.е. связанный с законодательством, правовыми нормами и практическим их применением [Большой толковый словарь 2004, 1420].

По нашему мнению экспертизу, которая занимается правовыми вопросами, выходящими за пределы судебных, следует называть правовой лингвистической экспертизой.

Таким образом, кроме уже указанных терминологических вопросов, правовая лингвистическая экспертиза должна вобрать в себя проблемы, связанные с разработкой языкового законодательства. Лингвисты обладают достаточной компетенцией для того, чтобы помочь определить, насколько определенная юридическая норма может обеспечить языковые права граждан в различных функциональных сферах.

1.2.Проблема разграничения лингвистического и юридического уровней в лингвистической экспертизе

В лингвистической экспертологии проблема разграничения «юридического» и «лингвистического» ставится и решается преимущественно как проблема терминологического характера.

Лингвистическое исследование – это оценка текста, выраженного в устной или письменной материальной форме (аудио- и видеозаписи, газетные статьи, заявления, объявления, листовки с рекламой, записки, письма и т.п.). Лингвистическая экспертиза требует соблюдения одного важного условия – текст должен быть ясным и четким. В противном случае проводится предварительная техническая экспертиза, которая восстанавливает утраченные фрагменты текста, устраняет препятствия аудио- и видеозаписей и представляет экспертам-лингвистам расшифрован текст, обязательно заверен компетентными органами.

Лингвистическая экспертиза текста ставит перед собой следующие цели:

— дать основное и коннотативное понятие исследуемым языковым единицам;

— разъяснить и истолковать этимологию и значение слов, идиом, словосочетаний;

— истолковать отдельные положения текста (чаще спорного договора) для установления вариативности понимания в контексте современной языковой культуры;

— исследовать текст на эмоциональную окраску, повышенную экспрессию выражений; охарактеризовать семантику, грамматические характеристики и стилистику текста;

— выявить сходство или полное совпадение рекламных слоганов, брендов, товарных знаков и т.д.

Правовая лингвистика используется в следующих случаях:

— В уголовном праве при расследовании преступлений, предусмотренных статьями, в которых преступным считается словесное действия: клевета, оскорбление, возбуждение вражды и ненависти, унижения достоинства по расовым, религиозным, националистическим и т.п. признакам. Сюда же относится ложная реклама, незаконное использование бренда, нарушение авторских, смежных, патентных прав, распространения порнографии (явной и скрытой). Пропаганда наркотиков в рекламе, листовках, печатных изданиях может относиться и к уголовной, и к административной сфере права, в зависимости от квалификации.

— В гражданском праве в судопроизводстве по исковым заявлениям о защите деловой репутации, чести и достоинства, плюс защита авторских, патентных, изобретательских прав и т.п.

— В арбитраже по исковым заявлениям о признании незаконными (или недействительными) решений Палаты по патентным спорам, спорам в сфере СМИ о пропаганде экстремизма, о сохранении культурного наследия и т.д.

Лингвистическая экспертиза позволяет четко ответить на вопрос о том, какой смысл был заложен во фразе или отрывке текста. Разночтения и непонимание чаще всего возникают из полисемичности (многозначности) русского языка.

Установленные грамматические связи, обнаруженные синтаксические отношения и смысловые контекстные связи помогают довести содержание сказанного.

Лингвистическое исследование и лингвистическая экспертиза – это все формы оценивания текста проводятся одинаковыми приемами и методами. С одной разницей: экспертиза может быть назначена только судебным органом, а лингвистическое исследование может заказать в экспертном бюро даже частное лицо.

Столкновение политических интересов разных общественных групп отражается в теле- и радиопередачах, в газетных публикациях, интернет-сообщениях, в публичных выступлениях общественных деятелей и пр. Тематика публицистических текстов охватывает и другие области общественной жизни, представляющие интерес для массового адресата (экономику, культуру, науку, спорт).

Реализация информационно-воздействующей целеустановки автора определяет одну из основных особенностей публицистического стиля – сочетание экспрессии и стандарта . Другая важнейшая стилевая черта публицистики – социальная оценочность речи – рациональная и эмоциональная . Важно иметь в виду, что экспрессия как таковая и социальная оценочность речи (она может быть и положительной, и отрицательной) являются нормой публицистического стиля.

Высокой употребительностью экспрессивных эмоционально-оценочных средств языка характеризуется и разговорно-бытовой стиль. При экспертизе публицистических и разговорных текстов нужно учитывать, что сами по себе языковые и речевые средства с отрицательной экспрессивно-эмоциональной окраской, как и разговорно-просторечные (даже грубо-просторечные) единицы, не являются показателем нарушения каких-либо административно-правовых норм. С такими нарушениями обычно сталкиваются лишь тогда, когда грубая отрицательная экспрессия направлена на унижение человека, на причинение, как говорят юристы, вреда его чести и достоинству.

Официально-деловой стиль используется в административно-правовой сфере. Назначение права – регламентировать отношения между людьми (организациями, предприятиями, государствами). Отсюда императивность официально- деловых текстов как их важнейшая стилевая черта. В плане решения судебно-лингвистических задач особенно значима другая их особенность – точность, не допускающая инотолкования (Л.В. Щерба). Если деловой текст не обладает этим свойством, то объективированные в нем нормы (или решения) оказываются «неработающими», поскольку непонятно (двусмысленно) их содержание.

В каждой коммуникативной сфере существует множество речевых жанров – композиционных, тематических и стилистических типов текстов, имеющих свои особые нормы. «Языковые, или функциональные, стили, – отмечал М.М. Бахтин, – есть не что иное, как жанровые стили определенных сфер человеческой деятельности и общения» . Речевые жанры вырабатываются в определенную эпоху в соответствии с конкретными условиями социальной жизни, характеризуются особым оценочным отношением к действительности, выполняют функцию интеграции индивидов в социум, дифференцированы по сферам человеческой деятельности и общения.

Объектом судебной лингвистики, как правило, становятся те речевые жанры, которые отражают конфликтные межличностные или социальные отношения, например, ссора в бытовой сфере, оценочно-критические («разоблачительные») выступления в СМИ, в том числе фельетон, памфлет, публичные заявления на собрании в трудовом коллективе и пр. При этом нужно иметь в виду, что далеко не все речевые действия, наносящие ущерб интересам того или иного лица, являются нарушением административных или правовых норм. Они могут быть как обоснованными и корректными, так и оскорбительными, циничными, клеветническими. Однако следует учитывать, что понятия «оскорбление», «клевета» имеют разное содержание в бытовом и в юридическом (правовом) сознании: не все, что кажется истцу оскорбительным, умаляющим его честь и достоинство может быть признано таковым с правовой точки зрения. Задача лингвиста-эксперта – интерпретировать языковую форму и смысловое содержание высказываний (текстов), точно охарактеризовать те или иные речевые факты в отношении их семантики, смысла и стилистической окраски.

Жанроведение, наряду с теорией речевых актов и лингвистической прагматикой, дает возможность эффективно решать идентификационные задачи судебной лингвистической экспертизы, направленные на определение истинных коммуникативных целеустановок того или иного текста СМИ (информации, рекламы, пропаганды и агитации и др.).

Во второй половине прошлого века новый импульс развития получило логическое направление в языкознании. Это было обусловлено осознанием того факта, что для адекватного описания смысла языковых выражений необходимо принимать во внимание не только то, что соответствует традиционным понятиям логической семантики (сигнификат, денотат, референт), но и «коммуникативный аспект речи, прагматические условия коммуникации… и связанный с ними субъективный фактор».

В современном отечественном языкознании логическое направление представлено серией исследований, объединенных рубрикой «Логический анализ языка» . Основная задача этих исследований заключается в поиске ответа на вопрос, что соответствует языковому выражению в действительном мире (если оно имеет соответствие в реальности) или в некоторой модели мира, в некотором ментальном образе. Реконструкция смысла фразы естественного языка предполагает, во-первых, выделение объективного компонента содержания высказывания, несущего информацию о некотором фрагменте действительности (о ситуации, событии), а во- вторых, описание субъективных компонентов семантики – модуса, ego-смыслов.

Формирование рыночных отношений, развитие культуры интеллектуальной собственности, изменения этикета общения увеличили количество ситуаций, в которых лингвист может выступать экспертом. При этом возникают проблемы выбора адекватных методом экспертизы и выявление пробелов в лингвистическом знании, которые необходимо заполнить, чтобы своевременно реагировать на общественные запросы [Бринев 2010, 3]. Одним из главных шагов для создания надежного теоретической основы и расширение возможностей лингвистической экспертизы должно стать определением сфер ее применения. Это позволит дифференцировать функциональные типы лингвистической экспертизы и отсортировать синонимичные термины.

Таким образом, в центре теорий находятся концепты (слова и термины), а не соответствующие или не соответствующие действительности высказывания. В результате того, что слова прилагаются к фрагментам действительности весьма неопределенным образом (в том числе в лингвистике и юриспруденции) и иногда несхожим образом в различных ситуациях, делается вывод об истине как понимании (интерпретации), отсюда истина полагается зависимой от того, как кто-то что-то понимает и, соответственно, становится субъективной и релятивной.

1.3.Место лингвистической экспертизы в процессе установления фактов, имеющих значение для разрешения дела

Рассмотрим подробно экспертные задачи в рамках различных категорий дел.

Установление наличия/отсутствия угрозы. Угроза является одним из компонентов составов таких преступлений, как вымогательство (ст. 162 УК РФ), угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью (ст. 119 УК РФ) и т.п.

При проведении лингвистической экспертизы необходимо установить факт наличия/отсутствия вербальной угрозы. На системном уровне угроза как речевой жанр находится в отношении минимального противопоставления с речевым жанром «предостережение». Содержательным компонентом противопоставления является «случится / я сделаю» . Соответственно, первым экспертным шагом при определении наличия/отсутствия данного компонента в анализируемом тексте будет подстановка противоположного члена оппозиции. Например:

Нейтрализацией на системном уровне этого речевого жанра будут являться речевые произведения, содержание которых соотносимо с безличной конструкцией «С вами может случиться, что угодно». Очевидно, данное содержание соотносимо как с угрозой, так и с предупреждением. Если в результате исследования выявлено именно такое содержание, то данном случае возможны только вероятностные выводы.

Угроза может быть выражена прямо и косвенно. Косвенная угроза выражена на импликативном уровне структуры текста, иными словами, текст имплицирует содержательные компоненты, соотносимые с угрозой. Например:

Установление формы передачи информации оценка/призыв. Данное противопоставление значимо для установления составов преступлений ст. 280, 282 УК РФ. Как видно из наименования, призыв на системном уровне противопоставлен оценке, потому возможна нейтрализация этих двух единиц в одном и том же контексте. Этот факт можно наглядно проиллюстрировать следующей фразой: «Х должен умереть», которая может интерпретироваться и как оценка какой-либо ситуации, и как призыв к определенным действиям, последнее содержание соотносимо с восклицательной формой его выражения «Х должен умереть!».

При достаточной формальной определенности (например, при наличии форм повелительного наклонения) призыв трансформируется в двух типах контекстов – игровом и метаязыковом. Приведем пример игрового контекста. На исследование представлен документ, оформленный как приговор. При этом документ адресован прокурору Алтайского края. В резолютивной части «приговора» помещаются следующие фразы: Иванова Ивана Ивановича признать виновным в совершении преступления, предусмотренного п. «а» ч. 2 ст. 158 УК РФ, и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на 2 (два) года со штрафом в размере 2200 (двух тысяч двухсот) рублей.

На основании ст. 73 УК РФ назначенное Иванову Ивану Ивановичу основное наказание в виде 2 (двух) лет лишения свободы считать условным с испытательным сроком 2 (два) года, в течение которого осужденный Иванов должен доказать свое исправление.

Приговор в части дополнительного наказания в виде штрафа в размере 2200 руб. привести в исполнение самостоятельно.

Примером метаязыкового функционирования данного речевого жанра являются образцы призывов.

Таким образом, доказательство наличия в тексте призывов сводимо к доказательству трех фактов: а) наличие комплекса признаков, соотносимых с жанром призыва; б) ложности предположения об игровом характере функционирования этого жанра; в) отсутствие нейтрализации в паре приговор/оценка.

Квалификация информации на предмет ее отношения к наркотическим и психотропным веществам. Данная задача может быть поставлена при расследовании преступлений, предусмотренных ст. 228, 228.1 УК РФ. В рамках этих дел установление фактов, основанных на тексте, по нашему мнению, носит, скорее, вспомогательный характер.

Особо стоит остановиться на имплицитных контекстах, в которых нет прямого указания на наркотические и психотропные вещества. Наличие контрпримеров позволяет нам утверждать, что при таких контекстах вывод может быть в основном только вероятностным. Контрпримеры связаны с возможностью заполнения актантных мест у предикатов «продажа/покупка/сбыт» лексемами из поля «товар», которые не принадлежат микрополю «наркотические и психотропные вещества». Так, следующий текст может быть интерпретирован как продажа пиротехники: «Возьмешь? Возьму. Сколько? Половину. Деньги сразу отдашь, под реализацию не дам». Возможен и обратный контрпример: «Ну, пойдем, наркотики купим, поторчим» (о водке). При этом мы не отрицаем значимости вероятностных выводов для расследования обозначенных выше преступлений.

При наличии специальных терминов, относящихся к сбыту наркотических средств, таких, например, как «ханка», «ляпа», «чек», «наркотики», «наркота», «анаша» «выборка» и др. данные лингвистической экспертизы, по нашему мнению, избыточны.

Установления формы оценки (приличная/неприличная). Как известно, данный признак является одним из признаков объективной стороны состава преступления «Оскорбление» (130 ст. УК РФ). Так как лингвистическое содержание данного противопоставления не является достаточно четким, без экспериментального исследования данной проблемы, на основе которого возможно формирование содержательной оппозиции приличное/неприличное, категорическое заключение по таким вопросам в определенных случаях (например, в случаях употребления необсценной лексики) невозможно. Без дальнейших экспериментальных исследований ответ на вопрос о форме выражения будет либо субъективен, либо конвенционален (что в каком-то отношении является тождественным). Последнее возможно, например, как при сознательной договоренности экспертов о том, что является приличным, а что нет, так и при выработке стихийных конвенций, в форме экспертных прецедентов.

Установления формы передачи информации (этичная/неэтичная, корректная/некорректная). Данная задача возникает при квалификации рекламного текста с точки зрения нарушения этим тестом норм гуманности и морали (ст. Закона «О рекламе»), а также при определении формы сравнения товара фирмы с товаром конкурентов (ст. Закона о рекламе). Так же, как и в предыдущем случае, лингвистическое содержание данного противопоставления не определено. Представляется, что без экспериментальных исследований как в плане прояснения основ этого противопоставления, так и в плане решения конкретных экспертных заданий по исследованию рекламной продукции невозможно получить удовлетворительные экспертные результаты .

В настоящее время методика определения тождества/различия товарных знаков не является четкой и лингвистически понятной. Мы полагаем, что данной методикой описывается количественный аспект тождества/различия, особенно ярко это проявляется в исследовании товарных знаков в фонетическом аспекте (ответ на вопрос – являются ли словесные обозначения сходными до степени смешения по фонетическому критерию). Очевидно, что «количественное» решение ведет к парадоксу «куча». Отсутствие содержательной оппозиции, безусловно, связано с тем, что в лингвистике нет понятия «товарный знак» и не выработан его лингвистический аналог. Думаем, что без дальнейших экспериментальных исследований лингвистические исследования товарных знаков вряд ли могут быть эффективными.

Установление формы передачи информации (утверждение о фактах/оценочное суждение, мнение). В лингвистической экспертологии еще не определено содержание этой оппозиции. Рабочим основанием противопоставления является возможность/невозможность проверки высказывания на предмет его соответствия действительности, а также субъективность/объективность передаваемой информации, другими словами, отношение информации к картине мира говорящего (его идеям, представлениям, убеждениям) или к самому миру. Такое содержательное противопоставление, по нашему мнению, неэффективно.

Во-первых, очевидно, что определение потенциальной проверяемости высказывания не входит в компетенцию лингвиста-эксперта, более того, в теории познания проблема установления истинности не является решенной, так что обыденные представления лингвиста о том, что верифицируемо, а что – нет, вряд ли могут являться надежным источником решения вопроса о квалификации высказывания в аспекте его принадлежности к высказываниям о фактах или оценочным суждениям. Во-вторых, наличие у высказывания значения «истина» не означает наличие эффективного способа верификации этого высказывания. Иными словами, высказывание может быть истинным и при этом может не быть способа проверки высказывания на предмет истины/лжи. Таким образом, потенциальная непроверяемость высказывания не может являться критерием для его признания оценочным суждением (мнением).

Очевидно также, что истинными/ложными (вероятно, они могут быть и проверяемыми) могут быть и высказывания, традиционно квалифицируемые как мнения, так высказывание «Мне, кажется, что едет трамвай» может быть проверено на предмет соответствия действительности и может быть ложным при условии, если неверно, что говорящему кажется, что едет трамвай. Более того, истинными и ложными могут быть высказывания-выводы. Поясним данный тезис: высказывание «Я считаю, что едет трамвай», очевидно, означает «Считаю истинным утверждение «Едет трамвай». Такое высказывание употребляется как вывод: из дескриптивных высказываний А, В, С выводимо «истинно, что едет трамвай». При условии ложности высказывания «Едет трамвай» говорящий ошибается, при условии истинности – говорящий прав. Таким образом, возможная проверяемость и способность иметь истинностное значение (быть истинным или ложным) не может являться критерием для отнесения высказывания к классу утверждений о фактах (событиях).

Мы считаем, что категорию «сведение» или «утверждение о факте» образуют дескриптивные высказывания, функция которых заключается., а категорию «мнение» составляют собственно оценочные высказывания, функция которых заключается в … и высказывания-выводы, функция которых заключается в оценке определенной эмпирической информации, потому основное содержание этих высказываний сводимо к формуле «эмпирически обосновано, что истинно высказывание Х». Дескриптивные и оценочные высказывания различаются по наличию/отсутствию оценочных смыслов «хорошо/плохо, должен/не должен, красиво/безобразно и т.п.». В настоящий момент мы не можем указать на случаи нейтрализации данных типов высказываний. Дескриптивные высказывания противопоставлены высказываниям-выводам по параметру «дано/выводимо», данные высказывания регулярно нейтрализуются в утвердительных предложениях, в которых не маркируется указание на выводной характер передаваемой информации. Имеется в виду тот факт, что любое предложение может быть содержательно эквивалентно предложению с «я считаю». Так, предложение «Здесь стоит стол» может быть эквивалентно предложению «Считаю, что здесь стоит стол», основное различие употреблений таких предложений как выводных и дескриптивных будет заключаться в передаваемом содержании. Для выводов это содержание можно сформулировать следующим образом: «есть факты А, В, С из которых следует истинность утверждения «Здесь стоит стол»«, например, «Здесь стоит стол, так как я видел вчера, как его сюда занесли». Таким образом, для разграничения дескриптивных и выводных высказываний необходима подстановка смысла «выводимо» («считаю») в утвердительные предложения.

1.4. Лингвистическая экспертиза как исследование продуктов речевой деятельности

В социолингвистических терминах некоторые аспекты деятельности академика Я.Грота можно рассматривать как языковую политику. Поэтому актуально обсуждение такого нового (наряду со статусной и корпусной) направления языковой политики, как конфликтологическое. Его объект – делинквентная коммуникативная ситуация: это 1) речевое преступление против неимущественных прав личности или организации (диффамация), против информационных прав граждан (злоупотребление свободой слова, ненадлежащая реклама, незаконная агитация), против права общества и государства на нормальное функционирование (словесный экстремизм); и это 2) информационный спор по поводу нарушений деонтологии массмедиа. Его задачи – выявление и разрешение коммуникативных конфликтов, наказание за речевые преступления и их профилактика. В его рамках решение суда – это непосредственный акт языковой политики, лингвистическая экспертиза – ее опосредствующий акт и одновременно его инструмент. Лингвистическая экспертиза как процедура поисков доказательственной базы по речевым преступлениям производится в государственных и независимых центрах.

Развитие и кодификация русского правописания, чем плодотворно занимался академик Я.К. Грот, может рассматриваться в современных социолингвистических терминах как реализация важного направления языковой политики (ЯП). Следует обратиться к проблематике ЯП, но другого ее направления, актуального для нашей эпохи, – лингвистической экспертизы текстов.

Языковая политика (ЯП) – это «совокупность идеологических принципов и практических мероприятий по решению языковых проблем в социуме, государстве» . Она «проявляется в законодательной деятельности, в организации системы образования, в государственном или общественном регулировании средств массовой информации и издательской деятельности…» [Волков www]. Объектами правовой регуляции являются не только медиакоммуникации, но и производственные, и бытовые. Она осуществляется и через кодификацию – принятие законов, напрямую (как в случае законов о масс медиа) или косвенно (как в антиэкстремистском законодательстве) касающихся коммуникативных процессов, и через правоприменение – признание тех или иных речевых поступков и текстов нарушением законов. А на долю общества приходится создание и применение 1) деонтологии, т.е. профессиональной этики, и 2) морально-этической оценки: в современной России нормализация и кодификация русского литературного языка «получает отражение в языковой практике и вызывает определенную общественную реакцию. Такова, например, реакция на жаргонизацию литературной речи (…), на неумеренное заимствование иноязычной лексики, на другие процессы, характерные для развития и функционирования современного русского литературного языка, которые, по мнению многих представителей интеллигенции, требуют регулирующего вмешательства со стороны лингвистов» .

Одним из генеральных объектов ЯП считается «коммуникативная ситуация (допустимость или недопустимость использования тех или иных языковых пластов – диалектизмов, жаргонизмов, табуированной лексики и пр. – в речевом общении; формирование речевого поведения и через него языковой личности)» . В частности, это конфронтационное и делинквентное речевое поведение носителей языка (здесь – русского) и соответствующее функционирование текстов; его можно охарактеризовать и классифицировать, используя рабочий зонтичный термин речевое преступление. В конфигурации участников речевого преступления как делинквентного коммуникативного акта обнаруживаются, с одной стороны, нарушители конвенций, с другой – пострадавшая сторона (оклеветанный, оскорбленный человек, дискредитированная фирма или партия) либо надзорная инстанция, усмотревшая в речевом поступке/тексте отклонение от закона, а с третьей – суд или орган саморегуляции, чья задача – восстановление законности/профессиональной этики, наказание нарушителей и профилактика нарушений .

В речевой / текстовой форме совершаются (или мнятся совершенными) нарушения 1) против конституционных нематериальных благ (чести, достоинства, доброго имени и деловой репутации), которые присущи а) личности в целом и в ее структуре бизнесмена, представителя власти, судебного деятеля, военнослужащего и б) институции (не только фирмы, но и политического, и культурного учреждения), – это так называемая диффамация; 2) против информационных и политических прав людей как граждан, как потребителей информации, товаров и услуг – законы о СМИ и о рекламе, избирательное законодательство в части агитирования и информирования избирателей; 3) против прав человека, общества и его групп (культурно-национальных, возрастных, половых) на безопасную и достойную жизнь, а государства на конституционный порядок и на целостность – это угроза жизни, словесный экстремизм (этно- и политический); 4) против государственного языка – точнее, против разнообразных прав носителей языка, обусловленных наличием этого правового феномена. Фактически этому посвящен ФЗ «О государственном языке РФ» (2005), каковым предстал литературный идиом русского языка. В 2008 г. этот закон был скоординирован с ФЗ «О рекламе» (часть 11 в ред. ФЗ № 231); с журналистикой у закона о госязыке не до конца формализованные отношения. На те же цели направлен запрет на нецензурную брань в ст. 20.1 «Мелкое хулиганство» и в ст. 5.61. «Оскорбление» КоАП РФ, дополненный в марте 2013 г. поправками в ст. 13.21 «Нарушение порядка изготовления или распространения продукции средства массовой информации». Очевидно, что везде регулируется не столько язык, сколько речь / коммуникация, поэтому можно дополнить типологию ЯП (по С. Н. Кузнецову, она бывает статусная и корпусная) конфликтологической или юрислингвистической (по Н.Д. Голеву) ЯП.

Симптоматично, что сама законодательная активность может стать конфликтогеном. Пример – критика вышеупомянутой поправки, так называемого «закона против мата в СМИ», в силу ее избыточности на фоне имеющихся запретов на публичное сквернословие и на оскорбление, ее потенциальной репрессивности.

Меры пресечения и профилактики правонарушений и преступлений можно рассматривать как рестриктивные и карательные методы государственной и корпоративной языковой политики. Они осуществляются юридическими инстанциями в судебных процессах, а деонтологическими (вроде Союза журналистов России или ассоциаций рекламистов) – в спорах (информационных, избирательных).

При расследовании речевых преступлений востребованы экспертные знания, чтобы обеспечить доказательственную базу для вынесения приговоров. В зависимости от процедуры запроса, исследование выполняется в формате судебной экспертизы (СЛЭ) или заключения специалистов, в методах принципиально не различаясь . Интерпретативный характер восприятия конфликтного текста и многосторонний характер процесса способствуют процессуальной конкуренции экспертиз и их конфликтогенности.

В качестве направления прикладной лингвистики лингвистическая экспертиза развивалась за последние два десятилетия и экстенсивно (в смысле востребованности), и интенсивно (в плане формирования теоретической базы и воспроизводимых алгоритмов анализа). Она выполняется в государственных экспертных центрах при ФСБ, МВД, МЮ, в коммерческих организациях (напр., в «Мосэкспертизе»), в академических либо вузовских учреждениях (каковы ИРЯ РАН, филфак или журфак МГУ), в независимых организациях (ГЛЭДИС, СИБАЛЭКС и др.).

В социолингвистике важен вопрос о субъектах языковой политики. Среди актуальных поворотов этой темы – роль и место лингвистов-экспертов в разрешении лингвоправовых конфликтов . Ценности и принципы субъектов государственной и общественной ЯП могут различаться – это традиционно для России с ее противостоянием власти и интеллигенции. В политизированных процессах, в условиях давления на суд и опосредованно — на экспертов, последние (особенно из государственных учреждений) занимают точку зрения в традициях обвинительного уклона, а независимые эксперты – точку зрения, которая противостоит официозу.

Проиллюстрируем сказанное на примере одного диффамационного дела. В декабрьском номере журнала Esquire за 2011 г. было опубликовано портретное интервью Алексея Навального, где он, в частности, сформулировал свое отношение к партии «Единая Россия»: «В «Единой России» попадаются люди, которые, в общем-то, мне симпатичны. Но если ты вступил в «Единую Россию», то ты все-таки вор. А если и не вор, то точно жулик, потому что своим именем прикрываешь остальных воров и жуликов». Депутат-единорос Владимир Свирид подал к блогеру иск на 1 млн. руб. о защите чести, достоинства и деловой репутации. В интервью «Известиям» он говорил: «Сколько можно выслушивать его? На Болотной до хрипоты, на Сахарова до хрипоты. Тот, кто идет на оскорбление, – уже не политик. А то, что заказ Запада он отрабатывает, это видно невооруженным глазом». Летом 2012 г. Люблинский районный суд Москвы частично удовлетворил иск В. Свирида, обязав А. Навального выплатить 30 тыс. руб. компенсации морального вреда и опровергнуть «не соответствующие действительности» сведения, разместив постановление суда в интернете. А. Навальный обжаловал это решение в Мосгорсуд. По запросу Межрегиональной правозащитной ассоциации «Агора» было выполнено внесудебное комиссионное лингвистическое исследование – действительным членом ГЛЭДИС, к.ф.н., доцентом филфака Нижегородского государственного университета им. Н.И. Лобачевского, профессором Международной славянской академии Е. Колтуновой и д. ф.н., профессором того же факультета и университета Т. Радбилем.

«Лингвисты признали слова о «жуликах и ворах» оценочным мнением Навального о «Единой России» – так была озаглавлена заметка в «Новой газете» от 26.07.2012. Эксперты пришли к справедливому выводу, что вызвавший негативную реакцию депутата Свирида фрагмент интервью «представляет собой оценочное мнение А.А. Навального о партии «Единая Россия» и что в публикации «сведения, относящиеся к Свириду Владимиру Аверьяновичу, не выявлены.

Таким образом, лингвистическая экспертиза — род судебных экспертиз, направленных на установление обстоятельств (фактов) путем исследования продуктов речевой деятельности. Для проведения лингвистической экспертизы необходимы спорный текст или высказывание, а также сведения о речевой ситуации (о месте, времени, участниках и обстоятельствах, в которых спорный текст или высказывание были предъявлены). В случае если объектом экспертизы является устное высказывание или выступление, лингвисту-эксперту предоставляется аудиозапись разговора (при ее наличии) либо зафиксированный на бумаге (участниками или свидетелями речевой ситуации) текст спорного высказывания.

Глава 2. Общая характеристика экспертных задач, решаемых при производстве лингвистической экспертизы

2.1. Общая характеристика экспертных задач по делам об оскорблении

Попробуем смоделировать возможные проблемы, возникающие в процессе исследования по делам об оскорблении. Большинство проблем сводятся к одной – несовпадению понятийного аппарата юриспруденции и лингвистики.

Первое несовпадение: в лингвистике нет понятия «сведения, порочащее (унижающие) честь, достоинство (и деловую репутацию)», нет также и самих понятий тесть» и «достоинство». Это категории этики. Поэтому эксперт-лингвист нередко оказывается в тупике: к понятиям, которые играют важнейшую роль в экспертном исследовании, как лингвист он не имеет никакого отношения и зачастую вынужден давать понятиям «честь» и «достоинства» субъективную, бытовую интерпретацию в соответствии со своим внутренним убеждением. Впрочем, данное затруднение уже довольно давно преодолевается с помощью широко известного постановления № 11 Пленума Верховного Суда РФ от 18 августа 1992 г. (с последующими изменениями и дополнениями), где дано четкое определение термина «порочащие сведения»: ими «являются также не соответствующие действительности сведения, содержащие утверждения о нарушении гражданином или юридическим лицом действующего законодательства или моральных принципов (о совершении нечестного поступка, неправильном поведении в трудовом коллективе, быту и другие сведения, порочащие производственно-хозяйственную и общественную деятельность, деловую репутацию и т. п.)». Однако, как справедливо отмечает А. Эрделевский (Рос. юст. 1997. № 6), в процитированном определении понятия «порочащие сведения» допущена неопределенность, которая создается использованием частицы «также» в начале определения и выражения «и т. д.» в конце. В то же время стоит признать, что такая открытость и незамкнутость списка сведений, относимых к категории порочащих, имеет свои плюсы, позволяющие безболезненно выходить из неординарных ситуаций.

Итак, по всей видимости, при формулировке вопросов, касающихся порочения, умаления чести и достоинства, судам стоит дать определение понятию «сведения, порочащие/унижающие честь и достоинство» по указанному постановлению Пленума Верховного Суда РФ.

Несовпадение второе: в лингвистике нет терминологически оформленных понятий «мнение» и «сведение». Если рассмотреть все дискуссии, возникающие по поводу дел о защите чести и достоинства, то спор о том, что считать мнением, а что сведениями, окажется наиболее старым и вместе с тем самым нерешенным. До сих пор неясно, какая наука — лингвистика или юриспруденция — должна взять на себя обязательство по определению понятий «мнение» и «сведение».

Сегодня лингвист- эксперт вынужден сам решать эту проблему, исходя из своего собственного научного опыта, а порой и просто языкового чутья. В экспертной практике наметились два параметра для разграничения выражения мнения и сообщения сведений: формально-семантический и прагматический.

Суть формально-семантического параметра сводится к поиску в исследуемой фразе специальных слов-маркеров (слов-показателей), которые однозначно указывают на коммуникативную функцию фразы или ее фрагмента. Если в тексте встречаются слова и выражения типа «по моему мнению», «мне кажется», «думается», «могу предположить», «я предполагаю», то фрагменты текста, к которым относятся данные слова, признаются выражением мнения. Конструкции со словами «наверное», «мне кажется» и т. п. расцениваются как предположения и приравниваются к выражению мнения. В том случае, если фраза не содержит таких слов-маркеров, она квалифицируется экспертом как сообщение сведений.

Формально-семантический параметр является самым простым и действенным, однако он заключает в себе и коварные моменты. В современном русском языке слова типа «наверное», «думаю» и т. п. могут использоваться для утверждения, а не предположения. Примеры таких случаев: «Уж, наверное, наш директор себе зарплату не задерживает, и его карман, как наш, не страдает»; «Думаю, вы-то поблажками пользуетесь…». Для правильной оценки коммуникативной функции данных фраз наибольшее значение имеет анализ интонационно-стилистического и эмотивного рисунка текста: если окажется, что фраза подобного типа имеет ироническую окраску и была произнесена с соответствующей интонацией или оформлена на письме соответствующими знаками, например финальным многоточием (а в интернет-чате — так называемыми «смайликами»), то вероятностная семантика слов «наверное», «думаю» обращается в утвердительную.

Прагматический параметр позволяет эксперту выходить за рамки текста и обращаться к анализу точек зрения автора и адресата речи. На прагматическом параметре идентификации мнения и сведений, как правило, настаивает ответчик (ст. 152 ГК) или подсудимый (ст. 129 УК), говоря: «Это было мое личное мнением, я так думал». В подобных случаях фраза не содержит никаких внешних показателей мнения, предположения (слов-маркеров). Акцент делается на состоянии мировоззрения автора в момент написания текста. Как правило, такие доводы судом не принимаются в качестве убедительных и действенных. Противоположная ситуация складывается в отношении мнения адресата речи. Ему суд склонен доверять в большей степени, и зачастую возможное мнение адресата становится решающим при определении коммуникативной функции текста (фразы).

На пр актике это выглядит следующим образом. Суд рассматривает газетную публикацию, в которой содержится фраза предположительно порочащего характера. В данной фразе каких-либо слов-маркеров нет. Суд задается вопросом: «Как воспринимается данная фраза рядовым читателем — как выражение мнении автора или же «берется на веру», т. е. расценивается как сообщение сведений?».

Для ответа на данный вопрос обычно привлекается лингвист, владеющий навыками психолингвистического анализа, кроме того, возможно назначение комплексной психолого-лингвистической экспертизы с привлечением двух специалистов. Вывод эксперта может быть как радикально однозначным (анализируемая фраза воспринимается рядовым читателем как мнение), так и двояким с указанием большей вероятности одного из вариантов (данная фраза воспринимается рядовым читателем как выражение мнения, восприятие в качестве сообщения о фактах возможно, но маловероятно). Эксперт также может сформулировать ответ радикально двояко, не склоняясь ни к одному из возможных вариантов (данная фраза может восприниматься рядовым читателем и как выражение мнения, и как сообщение сведений). Уже упоминавшийся А. Эрделевский предлагает в случаях такого двоякого ответа (т. е. при равновероятности восприятия в качестве выражения мнения и сообщения сведений) давать фразе итоговую квалификацию «сообщение сведений».

В большинстве случаев результаты анализа, проведенного с использованием прагматического параметра, не противоречат выводам, которые могли быть сделаны в результате ориентации на формально-семантический параметр. Но есть одна область, где противоречие неизбежно возникает. Речь идет о случаях манипулирования сознанием слушателей (читателей). Манипуляция — это скрытое воздействие на сознание, волю и поведение человека. Оно осуществляется разными методами, в том числе языковыми. Внешне фраза может быть оформлена как выражение мнения с использованием соответствующих слов-маркеров в их прямом значении. Однако детальный анализ покажет, что при формулировании данной фразы использованы методики скрытого речевого воздействия. В этом случае неискушенный читатель неизбежно принимает такое мнение «на веру» и фраза, построенная по вероятностному типу, работает как приказание. Ограничимся перечислением методов скрытого речевого воздействия: нейролингвистическое программирование (НЛП-технологии), многовекторное воздействие, психологическое давление, психический автоматизм, эксплуатация личных качеств адресата (данные виды речевого манипулирования выделены В.Н. Куницыной, Н.В. Казариновой, В.М. Погольшей). Применение формально-семантического параметра в этом случае приведет к однозначному результату: анализируемая фраза является выражением мнения. И только подключение к исследованию прагматического параметра поможет установить истинное положение вещей: фраза, оформленная как мнение, не приглашает читателя к дискуссии, к обсуждению проблемы, а напротив, создает условия для однозначного и безапелляционного принятия фактов в том ракурсе, в каком автор о них высказался. Следовательно, подобного рода фразы должны бать квалифицированы экспертом-лингвистом как сообщение сведений.

По сравнению с формально-семантическим прагматический параметр более субъективен и с юридической точки зрения даже менее корректен, ибо основан на апелляции к чужому мнению. На деле же любой прагматический анализ включает формально-семантическую стадию: специалист должен объяснить, на основании каких конкретных языковых элементов (их формы и значения) у читателя складывается то или иное восприятие текста.

При обсуждении проблемы разграничения мнения и сведений необходимо отдельно рассмотреть случаи сочетания выражения мнения и сообщения о фактах в рамках одной фразы.

Например, в газете читаем: «Я думаю, украденные из бюджета деньги он пустил на незаконные разработки природных ресурсов нашей области». Если бы данная фраза фигурировала в деле о защите чести и достоинства или клевете, то ответчик (подсудимый) настаивал бы на том, что данное высказывание является выражением его собственного мнения, и ссылался бы на вводное предложение «я думаю». Однако судебная экспертиза признает правоту ответчика (подсудимого) лишь частично. Дело в том, что в предложении фактически сообщено о двух событиях:

1) он украл деньги из бюджета и

2) он пустил деньги на незаконные разработки природных ресурсов. Оба эти сообщения (при условии несоответствия действительности) являются порочащими, поскольку приписывают ответчику преступные деяния. Вводное предложение «я думаю» относится только к сказуемому рассматриваемого предложения — слову «пустил». Таким образом, предположения строятся относительно лишь второго поступка — того, на что именно были пущены деньги. Тот факт, что деньги предварительно были украдены, заявлен во фразе как исходный, давно выясненный и сомнению автором не подвергается. Следовательно, первая часть информации «он украл деньги из бюджета» квалифицируется как сообщение сведений, а вторая — «он пустил деньги на незаконные разработки природных ресурсов» — как выражение мнения.

Вкрапление мнения в сведения может быть связано с использованием риторических приемов:

-метафоры (переносного значения) («Депутат С. освистал и забросал камнями докладчика, который, увы, ничем не мог парировать и аргументы С. победоносно зависли в воздухе — без контраргументов побитого Р.»);

-гиперболы (литоты), т. е. преувеличения (преуменьшения) («Да у него ж совсем нет совести, раз он так поступил!»);

-эпитета (образного определения) («Директор отчитывал сотрудников громоподобным голосом») и т. д.

В подобных случаях читатель понимает, что автор стремился приукрасить свой текст, потому и позволил себе излишнюю эмоциональность и категоричность. Вычленение «преувеличенного» смысла обычно не составляет для рядового носителя языка особого труда. Так, прочитав фразу «Депутат С. освистал и забросан камнями докладчика…», читатель не воспримет буквально слов «освистал и забросал камнями», а сделает более сдержанный вывод: докладчик навлек на себя активную критику, которая, по всей видимости, была справедлива, ибо не встретила возражений. Такой же разумной будет реакция читателя на фразу «Да у него ж совсем нет совести, раз он так поступил!». В практике был подобный случай. Истец требовал признать приведенную фразу порочащей в двух частях: в части, где сказано, что он поступил не по совести, и в части, сообщающей об отсутствии у него совести как морально-психического компонента личности. Эксперт-лингвист доказал, что в оспариваемой фразе использован риторический прием (преуменьшение), выраженный во фрагменте «у него ж совсем нет совести». Данный фрагмент фразы не должен восприниматься буквально, его следует расценивать как выражение авторского мнения, субъективной оценки. Часть фразы, где сообщается, что истец поступил не по совести, признана порочащей.

Таким образом, риторические приемы практически неподсудны с точки зрения ст. 129 УК и ст. 152 ГК, поскольку для этих статей важен фактор коммуникативной функции — разграничения мнения и сведений. Однако риторический прием, будучи субъективной оценкой, может быть выражен корректно или с нарушением коммуникативных норм, т. е. неприлично. В последнем случае метафоры, эпитеты, гиперболы и другие приемы могут быть признаны оскорбительными уже в соответствии со ст. 130 УК. Примерами оскорбительного риторического приема служат слова- метафоры «козел», «свинья», «курица» и др., использованные для оценки другого лица.

2.2. Оскорбление как феномен права

В делах о клевете и, в особенности, о защите чести и достоинства, а также об оскорблении судебно-лингвистическая экспертиза служит основным доказательством. Эксперт-языковед зачастую решает исход дела в целом, его вывод в ряде случаев похож на решение суда: «данная фраза задевает честь, унижает достоинство и порочит деловую репутацию…», «данное слово является оскорбительным…» и т. п. Поэтому так важна правильная постановка вопросов эксперту.

Следует выделить наиболее часто встречающаяся ошибка судов (особенно мировых): при составлении вопросов эксперту происходит смешение, неразличение нюансов ст. 152 ГК РФ, 129 и 130 УК РФ. В этих случаях сами по себе вопросы поставлены вполне корректно, однако проведенная по ним экспертиза процессуально малодейственна или, напротив, избыточна.

Приведем пример. Судом было возбуждено дело по ст. 130 УК. Подсудимая написала жалобу на должностное лицо в Генеральную Прокуратуру РФ. В тексте жалобы использованы слова «подлец», «негодяй», «самодур». Мировой суд назначил по данному тексту лингвистическую экспертизу, сформулировав следующие вопросы.

1. Унижают ли слова «подлец», «негодяй», «самодур», использованные в представленном на исследование тексте, честь и достоинство И. П. В-ского?

2. Служат ли данные слова для выражения мнения автора или они непосредственно участвуют в сообщении сведений?

В соответствии со ст. 130 УК оскорбление — это унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме. Таким образом, оскорбительной является фраза, обладающая двумя признаками: 1) она унижает честь и достоинство другого лица и 2) выражена в неприличной форме. Как видим из приведенного примера, первый вопрос суда направлен на проверку наличия у оспариваемых слов первого признака оскорбительности — унижения чести и достоинства другого лица. Однако второй вопрос избыточен, ибо ст. 130 УК не предполагает разграничения мнения и сведений. Оскорблением может признаться и сообщение о фактах, и выражение мнения. Главное то, как выражено данное мнение или сообщены сведения — корректно или с нарушением коммуникативных норм, т. е. неприлично.

По всей видимости, суд вводит в заблуждение мнимая схожесть ст. 130 и 129 УК, а также ст. 152 ГК: во всех этих статьях центральным является фактор задетой чести и поруганного достоинства другого лица. Однако для ст. 130 УК важна форма словесного унижения (приличная или неприличная), а для ст. 129 УК и ст. 152 ГК приоритетно выяснение коммуникативной функции, цели высказывания: служит ли оно для выражения мнения или сообщает сведения. Статья 129 УК и ст. 152 ГК в аспекте лингвистической экспертизы не различаются.

Описанные различия статей предполагают разные алгоритмы доказывания и соответственно постановки вопросов судебному эксперту-лингвисту (или специалисту-консультанту).

Таблица 1

Сравнение статей по делам об оскорблении

Статья 130 УК РФ Статья 129 УК РФ Статья 152 ГК РФ

Являются ли данные слова и выражения унижающими честь и достоинства другого лица (необходимо указать конкретное лицо)? Являются ли данные слова и выражения порочащими честь и достоинства другого лица или подрывающими его репутацию (необходимо указать конкретное лицо)? Являются ли данные слова и выражения порочащими честь, достоинство и деловую репутацию другого лица (необходимо указать конкретное лицо)?

Нарушает ли использование данных слов и выражений в рассматриваем случае коммуникативные нормы, т. е. являются ли данные слова и выражения в указанном контексте неприличными? Какова коммуникативная функция данных слов и выражений в указанном контексте: служат ли они для выражения мнения автора, или же направлены на сообщение сведений, рассказ о фактах? Какова коммуникативная функция данных слов и выражений в указанном контексте: служат ли они для выражения мнения автора, или же направлены на сообщение сведений, рассказ о фактах?

Как видим, для доказывания факта оскорбления, клеветы или порочения чести, достоинства и деловой репутации в судебно-лингвистической экспертизе достаточно поставить только два вопроса. На практике же суды довольно часто излишне детализируют задание эксперту. Например, просят дать толкование того или иного слова в заданном контексте, сообщить обо всех возможных смыслах данного слова, дать оценку общей стилистической тональности текста и т. п. Подобная позиция судов, очевидно, проистекает из самого хода судебных прений, в которых стороны пытаются самостоятельно анализировать конкретные фрагменты с целью доказать свою правоту. При составлении вопросов эксперту стороны ходатайствуют о включении таких частных вопросов в отношение или постановление суда (был случай, когда по делу о защите чести и достоинства была назначена лингвистическая экспертиза с постановкой эксперту 31 вопроса, хотя речь шла о признании порочащими всего двух вполне рядовых фраз). Думается, данная практика ошибочна: она рассредоточивает внимание суда и заставляет эксперта делать двойную работу . Если эксперт уже вынес заключение по конкретной фразе (или тексту в целом), квалифицировав ее как неприличную или порочащую, то добавочные частные вопросы о смысле и «подсмысле» слов, входящих в данную фразу, будут излишни: эксперт как профессионал обо всем уже сказал, отвечая на общий вопрос. За ходом размышлений эксперта можно проследить, обратившись к исследовательской части экспертизы.

2.3. Феномен оскорбления в правосознании лингвиста

Лингвистическая экспертиза — это сравнительно новая разновидность судебных экспертиз (как правило, понятие «лингвистическая экспертиза» совпадает с понятием «судебно-лингвистическая экспертиза»), смысл которой заключается в интерпретации содержательной стороны речевых высказываний (текстов, лексем, словесных обозначений товарных знаков и прочее), с целью установления юридически значимых фактов .

Термин «судебная лингвистическая экспертиза» тождественен с ранее употребляемыми в этом же значении названиями «филологическая», «стилистическая», «текстологическая», «семасиологическая» экспертизы.

Лингвоэкспертиза — специальная процедура, назначаемая судом, в большинстве случаев, по делам, относящимся к категории «речевых преступлений». Это судебные иски о защите чести, достоинства и деловой репутации граждан и юридических лиц (ст. 152 ГК РФ); по обвинению в клевете (ст. 129 УК РФ); «клевета в отношении судьи, присяжного заседателя, прокурора, следователя, лица, производящего дознание, судебного пристава, судебного исполнителя» (ст. 298 УК РФ); «оскорбление представителя власти» (ст. 319 УК РФ); по обвинению в возбуждении расовой, религиозной, национальной и социальной ненависти и вражды (ст. 282 УК РФ); по делам, связанным с экстремистской деятельностью.

Лингвистическая экспертиза предполагает исследование экспертом (лингвистом) результатов или как их зачастую называют «продуктов» речевой деятельности. Это единицы языка и речи, тексты, представленные на любом материальном носителе.

Экспертиза призвана установить «истинность» или «ложность», равно как «возможность» либо «невозможность» описательных высказываний об объекте.

Потерпевшая сторона оценивает спорный текст (высказывание) как деликт (правонарушение) или преступление и обращается с иском (заявлением о возбуждении уголовного дела) в суд, на основании которого специалисты-правоведы ищут объективные признаки последних, при этом сторона ответчика настаивает на законности своих высказываний. Лингвисты, в свою очередь, с помощью специальных методик определяют параметры, исходя из которых, судья делает заключение о наличии или об отсутствии признаков речевого преступления.

Разумеется, не каждое высказывание может быть определено как речевое преступление. Но каждое речевое преступление имеет состав признаков, сформулированный в самом законе (правовое содержание), а также лингвистические показатели, подлежащие истолкованию.

Лингвистическая экспертиза сводится к ответам на вопрос(ы) суда или сторон по делу (истец, ответчик, адвокат, законные представители). Это ответы лингвиста по конкретным спорным фразам (выражениям) или высказыванию (тексту) в целом. Проверка информации на истинность(ложность) в компетенцию лингвистической экспертизы не входит. Лингвоэксперты могут лишь указать суду, какую информацию проверять обязательно, так как она выражена в форме знаний, а какую нет, так как она подана в форме частного мнения (оценочное высказывание), и существует только в сознании автора, а не в реальной жизни.

В тех случаях, когда субъективное мнение автора унижает честь, достоинство или деловую репутацию лица, речь может идти и об уголовной ответственности (ст. 319 УК РФ) «оскорбление представителя власти». Этимологически слово «оскорбление» восходит к родственному слову «скорбь», что имеет смысл «горесть, страдание», от буквального «причинения ущерба» родовым отношениям. Оскорбление — это употребление неприличных, бранных, непристойных слов и фразеологизмов, противоречащее правилам, принятым в обществе. Словарь Ожегова трактует слово «оскорбить» как тяжело обидеть, крайне унизить. Поэтому оскорбление — это речевое преступление, заключающееся в унижении чести и достоинства через обобщенную характеристику личности в неприличной форме. С лингвистической точки зрения, неприличная форма — это непристойная лексика и фразеология, нарушающие моральные и этические нормы. С юридической точки зрения, инвектива — это проклятия, богохульства, эвфемизмы, жаргон, прозвища и клички, т.е. юридическая квалификация оскорбления происходит по типу пейоративной оценки личности. Сюда относится обсценная, табуированная лексика (мат), зооморфные метафоры (свинья, козел), социоморфные метафоры (мясник, барыня), слова с негативной оценкой личности (гадина, паскуда), слова, обозначающие социально-осуждаемую деятельность (проститутка, взяточник), эвфемизмы (путана, жид), окказионализмы, направленные на унижение и оскорбление адресата (коммуняка, прихватизатор). К инвективной лексике исследователи относят и глаголы с негативным семантическим значением (хапнуть, сгрести, грабануть, спереть).

В.И. Желвис определяет инвективную лексику как «тот раздел общенационального словаря, который, с одной стороны, некодифицирован (не разрешен к использованию в лингвокультурной ситуации), а в крайней своей части даже категорически запрещен (табуирован); с другой стороны, он должен быть известен всем носителям языка в данной социальной (под)группе» .

К основным тематическим группам инвективной лексики относятся названия животных; наименования нечистот; обращения к нечистой силе; обвинения в незаконнорожденности; наименования интимных отношений и названия гениталий. Наличие неприличной формы таких слов и выражений, относящихся к конкретной личности, расцениваются как посягательство на честь и достоинство данного лица. В процессе судебно-лингвистической экспертизы подлежит точно установить: характеризует ли данное негативное высказывание лично истца, адресовано ли оно лично истцу, содержится ли в высказывании оскорбительная лексика и фразеология? При этом следует учитывать национально-культурный компонент коммуникации. Для каждого общества характерно свое употребление языковых средств, что обусловлено не только территориальными, профессиональными, возрастными и социальными различиями, но и индивидуальными особенностями восприятия действительности. В большинстве культур флирт и ухаживания подразумевают обмен комплиментами; англичане же предпочитают обмениваться обидными колкостями. Точнее, шуточными колкостями, которые в рамках Российской действительности могли бы рассматриваться как оскорбления.

При производстве экспертизы основная коллизия связана с отсутствием в языкознании понятия «неприличная форма». Категория «приличия», как и категории «честь», «достоинство», относятся к области этики. Однако лингвисту необходимо работать с данными понятиями, основывая на них свои выводы.

Дискуссия о том, что считать неприличной формой, не новее спора вокруг разграничения мнения и сведений. Наиболее простое толкование понятия «неприличный» — не соответствующий нормам приличия. Но каковы они — нормы приличия? Являются ли они раз и навсегда данными или варьируются в зависимости от ситуации? По сути, в этом вопросе и содержатся два возможных подхода к понятию «неприличная форма» — ортологический (нормативный) и релятивный (относительный).

Ортологический подход к проблеме приличия языковой формы предполагает ориентацию на общий корпус правил и норм современного русского литературного языка. Литературный язык выступает наиболее нормированной, классической и кодифицированной формой национального языка, на литературном языке написаны произведения классической литературы. К элементам литературного языка не относятся просторечные, нецензурные, грубожаргонные слова и выражения (приперся, рожа, морда (о лице), жиртрест (о полном человеке), паршивый). С этой точки зрения фразы типа «Закрой свою хлеборезку, паршивец!» или «Да у тебя, жиртрест, ряха до пола свисает!» будут неприличными и соответственно оскорбительными. Однако дела по оскорблению редко возбуждаются по факту уличной или бытовой брани, где используются фразы подобного типа. В большинстве случаев предметом разбирательства служит газетная публикация, официальный документ (например, жалоба), разговор в учреждении. В этих ситуациях маловероятны проявления крайней грубости, однозначно квалифицируемой как неприличная форма. Чаще мы имеем дело с пограничной формой, когда фраза является отрицательно-оценочной, но не грубопросторечной. Рассмотрим пример: «Я такого идиота еще не встречал. Нет, вы не дурак — вы негодяй, каких мало!!!». С точки зрения ортологического подхода, данная фраза является приличной, ибо все слова, ее составляющие, содержатся в словарях современного русского литературного языка и используются в классической литературе. Отметим, что словари русского литературного языка отличаются либеральностью в отношении своего состава: в них, например, включены откровенно просторечные слова (вонять, дрянь и т. п.). Это позволяет сделать вывод о несовершенности и недостаточности ортологического подхода при определении приличности или неприличности высказывания.

Почему же все-таки приведенная ранее фраза «Я такого идиота еще не встречал. Нет, вы не дурак — вы негодяй, каких мало!!!», скорее всего, была бы признана оскорбительной? Во-первых, потому, что каждый здравомыслящий человек расценит ее как непозволительно резкую отрицательную оценку собеседника, т. е. данная фраза наделена первым признаком оскорбительного высказывания — она унижает честь и достоинство другого лица. Однако проблема возникает на уровне второго обязательно признака оскорбительного высказывания — неприличности формы. Почти любой эксперт квалифицирует подобную фразу как неприличную. Аргументация здесь проста. Судя по обращению «вы», данная фраза была произнесена в официальной обстановке или в разговоре между людьми, состоящими в официальных отношениях. Впрочем, поиск таких зацепок в реальном деле для эксперта- лингвиста будет излишним: условия произнесения фразы обязательно обозначаются в постановлении суда. Итак, примем за исходное, что фраза произнесена в официальной обстановке. Официально-деловой стиль общения не допускает оценок типа «идиот», «дурак», «негодяй», следовательно, их использование в анализируемом случае противоречит нормам приличия.

Как видим, эксперт пошел не по пути анализа проблемной фразы с точки зрения норм литературного языка, а по пути оценки условий ее произнесения. В этом и заключается суть релятивного подхода при определении приличности или неприличности высказывания — ориентация на коммуникативную ситуацию.

Для релятивного подхода очень важно различать коммуникативную и денотативную ситуации. Денотативная ситуация — это конкретно-физические условия беседы: место, время, обстановка. Коммуникативная ситуация — понятие иного порядка: это внутренние условия разговора, связь той или иной фразы со смежными репликами собеседника, место этой фразы в общем контексте беседы. При определении приличности или неприличности фразы с помощью релятивного подхода основной акцент делается именно на коммуникативной ситуации: «В ответ на что прозвучала та или иная фраза?»; «Что спровоцировало говорящего так выразиться?»; «Была ли эта речевая реакция адекватной ближайшему контексту и беседе в целом?» Вот основные вопросы, на которые должен ответить эксперт, идущий по релятивному пути.

Приведем пример. Прокурор в здании прокуратуры был назван козлом. По данному факту было возбуждено уголовное дело по ст. 130 УК. В постановлении об экспертизе суд просит ответить на вопрос: «Является ли фраза «Сам ты козел!» неприличной по своей форме?». Эксперту предоставляется информация о том, кто и где произнес данную фразу, кому она была адресована, т. е. описана денотативная ситуация — конкретно-физические условия разговора. Имея лишь эти данные, эксперт должен квалифицировать фразу, предоставленную на исследование, как неприличную, ибо слово «козел», примененное для характеристики человека, является грубопросторечным и недопустимым в условиях официального общения в стенах государственного учреждения. Однако из материалов дела эксперту становится известно, что фраза «Сам ты козел!» прозвучала в ответ на фразу «Че ты сюда приперся, черномазый?». Таким образом, налицо несовпадение денотативной и коммуникативной ситуаций: физические условия разговора — официально- деловые (разговор с сотрудником прокуратуры, находящимся на рабочем месте), но коммуникативная ситуация принципиально иная — брань. Анализируемая бранная фраза произнесена в ответ на другую бранную фразу; наличия двух перекрестных бранных фраз достаточно для констатации ситуации брани. В этом случае эксперт «забывает» о физических условиях разговора и сосредоточивает внимание на коммуникативной ситуации, на контексте произнесения. Фраза «Сам ты козел!» противоречит норам приличия в официально-деловой беседе, но вполне уместна в ситуации брани. Вывод эксперта: фраза «Сам ты козел!» в данном случае по своей форме прилична.

На первый взгляд такой вывод абсурден, но внутренне он продуман и аргументирован. Особо заметим, что при подобном раскладе в выводе эксперта должно содержаться словосочетание «в данном случае», поскольку заключение делается относительно конкретной ситуации произнесения.

Таким образом, к определению приличности или неприличности языковой формы могут применяться два подхода, предполагающих соответствующее им понимание категории «приличие». В аспекте ортологического подхода, приличие в общении — это соответствие языковой единицы общим нормам современного русского литературного языка. В аспекте релятивного подхода приличие понимается относительно: как уместность и допустимость языковой единицы в кон-кретной коммуникативной ситуации.

Нередко в постановлении о назначении судебно-лингвистической экспертизы в рамках дел по ст. 130 УК вопрос формулируется следующим образом: «Имеются ли в тексте бранные слова и выражения, а также словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской, выраженные в неприличной форме, унижающие честь и достоинство другого лица и относящиеся к личности Т. В. А.?» Такая постановка вопроса вполне корректна и удачна, ибо в нем заданы все признаки, необходимые для констатации оскорбительности фразы, а также содержится пояснение, какой именно языковой материал будет считаться унижающим честь и достоинство другого лица: «бранные слова и выражения, а также словесные конструкции с оскорбительным переносным значением или оскорбительной эмоциональной окраской». Однако представляется невыясненным вопрос о том, какую эмоциональную окраску считать оскорбительной и как она может быть выражена.

Основными конфликтными эмоциями, выражаемыми словесно, являются чувства неприязни, ненависти и презрения. Первая из перечисленных эмоций (неприязнь) — наиболее мягкое конфликтное чувство, словесное выражение которого редко граничит с оскорблением. С чувствами ненависти и презрения складывается иная ситуация: данные эмоции относятся к категории сильных, и словесные реконструкции, их выражающие, как правило, насыщены отрицательно-оценочными эмотивными элементами. Однако отрицательная оценочность не обязательно выступает оскорбительной эмоциональной окраской. Решающее значение в данном случае играет не степень эмоциональности фразы, а ее субъектная организация — иерархия образа говорящего и образа слушающего. Ненависть, как и обиду, мы испытываем к человеку, равному нам по возрастным, социальным и интеллектуальным параметрам. Взрослый не станет обижаться на ребенка, а полноценный человек вряд ли будет ненавидеть психически нездорового. В данном случае возможны раздражение, гнев, но не ненависть. Напротив, чувство презрения мы испытываем к людям, которых ставим ниже себя по социальному или интеллектуальному параметру.

Следовательно, эмоция ненависти предполагает сильную отрицательную оценку человека с сохранением к нему доли уважения. Презрительная же фраза не просто выражает отрицательную оценку, но и принижает адресата речи, осмеивает его. С нашей точки зрения, именно презрительность, уничижительность и является оскорбительной эмоциональной окраской.

Обратная сторона оскорбления — это приписывание человеку тех качеств, которые осуждаются обществом и поэтому наиболее «обидными» будут те пейоративы, которые несут максимально негативную социальную оценку. Логично предположить, что количество таких лексических единиц будет достаточно большим по сравнению с менее «обидными» лексемами. С этой точки зрения диаграмма представляет отражение релевантности пейоративных единиц по степени «оскорбительности» для национального сознания. Так, примерно равное количество лексики относится к оскорблениям по половому и профессиональному признакам, т.е. воспринимается в равной степени «негативно» представителями обеих национальностей. Вредные привычки более порицаемы в англоговорящих странах, поскольку количество единиц, представляющих эту группу в английском языке, почти вдвое превосходит количество подобных единиц в русском. Практически нерелевантны для русской культуры оскорбления по расовому признаку (3%) по сравнению с достаточно представительной группой в английском языке (14%). Вместе с тем, недостатки физического или умственного развития более обсуждаемы в русскоговорящем обществе и не так порицаются в английском языке.

Дополнительной работы требует систематизация последней, довольно объемной в количественном отношении группы лексических единиц, что приведет к дальнейшему уточнению и более корректному сопоставительному анализу английской и русской пейоративной лексики.

Необходимо отметить, что предусмотреть все возможные речевые ситуации оскорбления — все равно что «объять необъятное», а значит, насущной задачей теории судебной лингвистической экспертизы и по сей день остается создание терминологического аппарата, способствующего описанию речевых ходов и стратегий нанесения оскорбления, ведь цель лингвоэкспертизы, в конечном счете, заключается в обеспечении правосудного решения по таким делам, где основной или единственный состав преступления выражается в речевом проступке.

Качество лингвистической экспертизы зависит от корректности вопросов, поставленных перед экспертами — лингвистами. Необходимо строго придерживаться следующих правил:

1) лингвоэкспертиза не может содержать юридической квалификации, т.е. следует четко разграничивать собственно лингвистическую составляющую от юридической (например: ст. 319 УК РФ — «Оскорбление — унижение чести и достоинства другого лица (лингвистическая составляющая), выраженное в неприличной форме (юридическая составляющая))»;

2) инвектива может как и оскорблять, так и отражать внутреннее состояние эмитента;

3) экспертиза должна показывать способ нанесения оскорбления.

Цель лингвоэкспертизы, в конечном счете, заключается в обеспечении правосудного решения по таким делам, где основной или единственный состав преступления выражается в речевом проступке.

Оскорбление — это такой речевой акт, при котором, вследствие речевой агрессии происходит понижение социального статуса адресата путем использования приемов коммуникативного давления. Эксперты призваны правильно истолковать суду коммуникативное намерение и замысел коммуниканта, а также объяснить особенности воздействия высказывания (текста) на адресата. Оскорбление — это в первую очередь вербальная агрессия, включающая весь спектр ненормативной лексики.

Прогнозируя перспективы развития лингвоэкспертизы, на наш взгляд, следует выделить несколько направлений:

1) в процессе обучения студентов филологических и юридических специальностей продолжать внедрение спецкурса «лингвоэкспертиза» с целью овладения будущими специалистами методикой и терминологической базой лингвистического анализа (анализ приемов и способов, ведущих к оскорблению; анализ часто встречающихся тактик нанесения оскорбления и т.п.);

2) способствовать популяризации лингвоэкспертного знания среди широких масс населения, осуществляя тем самым просветительскую деятельность (как вариант — издание на общественных началах «сборников молодых специалистов — лингвоэкспертов»);

3) на федеральном уровне законодательно закрепить беспрепятственную возможность дальнейшего создания новых сообществ (гильдий) лингвистов-экспертов;

4) проводить поэтапную последовательную теоретическую и практическую работу по стандартизации и унификации аналитических процедур, ориентированных на конкретные виды речевых правонарушений.

Итак, лингвистическая экспертиза — это герменевтическая процедура, которая является не только важным инструментом судебного доказательства, но и одним из прикладных направлений современного языкознания.

Глава 3. Выявление признаков оскорбления в лингвистической экспертизе текста на примере газеты «Известия»

3.1. Общая характеристика периодического издания

«Известия» – советская и российская социально-политическая и деловая повседневная газета, учреждённая в марте 1917 года. Во времена СССР – формальный орган управляющих структур Советской власти. С августа 1991 года являлось самостоятельным средством массовой информации, с 1996 года обладателями газеты выступают разные крупные компании. Издатель – ООО «АЙНЬЮС».

Тематика газеты – освещение событий в России и за рубежом, аналитика и комментарии, обзор вопросов бизнеса и экономики, событий культурной и спортивной жизни.

С 1960 по 2000 год выпускалось еженедельное воскресное приложение к газете – «Неделя» (выпуск возобновлён в январе 2006 года). C середины 2008 года санкт-петербургские «Известия» выпускают также собственное пятничное приложение «Неделя-Петербург».

С 1992 с перерывами до 2011 года выпускалось деловое приложение «Финансовые известия». Первоначально это был объединенное издание с британской Financial Times, но позднее «Финансовые известия» стали публиковаться как собственная вкладка «Известий» и появился собственный интернет-сайт.

Газета выпускается как в печатном, так и в электронном виде. Объём газеты – 12-48 полос; периодичность выхода – пять раз в неделю с понедельника по пятницу; формат – А2. В феврале 2005 года зарубежная газета «The New York Times» предпочла «Известия» в качестве партнёра для издания в России приложения «The New York Times in Известия» без изъятий на языке оригинала.

3 ноября 1992 года в процессе приватизации было образовано Открытое акционерное общество «Редакция газеты Известия».

За последние два года «Известия» активно развиваются в регионах, приступив к восстановлению своей прежней сети децентрализованных пунктов печати. Раньше их было свыше сорока, сегодня лишь 29, но это число вновь неуклонно растет.

Необходимо отметить и особую структуру объекта нашего исследования. Если в семидесятые годы газета представляла собой 4-6 страничное издание с двумя основными разделами: новости и международная панорама, то сейчас «Известия» 12-15 страничное издание.

Основными разделами являются «Новости. Люди», «Новости. События», «Экономика», «Культура», «Экспертиза». Особый интерес представляет колонка обозревателя, где можно найти интересные публикации на злободневную тему. В некоторых выпусках газеты в этой колонке появлялись заметки такого известного публициста и телеведущего Максима Соколова. Особенностью газеты 1970-80 годов было регулярное появление на ее страницах памфлета, высмеивающего пороки советского общества того времени.

Таким образом, специфика газетного содержания такова, что достаточно не скрупулезно обозначать расчлененные предметы и понятия, но лишь намекать на них, называть целые сферы, явления и акции; поэтому, создавая экспрессивный эффект, можно легко обходиться общим указанием, условным знаком, чисто внешним признаком, какой-либо случайностью.

3.2. Анализ содержания газеты

Газета «Известия» выходит пять раз в неделю с понедельника по пятницу; формат — А2. В ней публикуются статьи популярного и прикладного характера по актуальным проблемам политики, культуры и искусства, которые рассматриваются с позиций политологии, культурологии и искусствоведения в широком географическом и временном диапазоне. На ее страницах освещаются вопросы политической и общественной жизни, процессы управления культурой как отраслью и как сферой бизнеса.

Создание электронной версии издания и привлечение газеты к наибольшему числу международных онлайн баз периодики является приоритетным направлением развития и продвижения популярной газеты.

Объединение научных изданий в единую базу требует стандартизации в изложении информации и приведения каждого издания к определенному уровню. Газеты, которые издаются в странах СНГ, должны преодолеть дополнительную преграду – языковой барьер.

Редакцией разработана новая концепция развития газеты, уточнены цель и задачи издания. Кардинально улучшен дизайн газеты, разработан новый макет внутреннего блока и обложки на уровне современных изданий, увеличен вдвое объем выпуска, введена новая рубрикация, изменена периодичность выпуска – 1 раз в неделю. Дополнительно введены новые русскоязычные страницы: титульная страница, состав редколлегии и содержание. Изменен состав редколлегии, в основном за счет привлечения отечественных ученых.

Впервые за годы существования газеты получен международный код издания (ISSN), а также код электронного издания (E-ISSN), создана и постоянно совершенствуется Интернет-страница издания на двух языках (русский, английский). Размещаются цветные вставки материалов проводимых мероприятий. Приводится информация о новых мероприятиях в политической жизни, о конференциях и тому подобное.

Необходимо отметить, что, кроме внешнего оформления, кардинально изменено внутреннее содержание газеты: усилиями редакции значительно повышен уровень публикуемых статей. Все рукописи проходят 3-4 уровня рецензирования, включая внешнее. Редакция провела работу по установлению стандартов этичного поведения всех привлеченных к публикации сторон: авторов, рецензентов, редакторов.

Газета отличается исключительно высокими требованиями к представляемым работам. Они должны быть написаны на современном уровне, иметь высокий уровень новизны и практической значимости, обязательно использовать в своем содержании современные информационные и инновационные технологии, содержать скриншоты или наглядный материал. Вся информация должна быть переведена на английский язык с учетом специфической культурной тематики.

Следует отметить организацию и обслуживание авторов публикаций. Подача материала для публикации делится на несколько этапов. Вся процедура проходит интерактивно через сайт. Вначале публикации представляются в редакцию без фамилий авторов, если статья проходит отбор, то затем эта же работа должна быть представлена с указанием фамилий авторов и необходимых сведений. Авторы имеют льготы только на получении электронной копии своей опубликованной работы.

В настоящее время, оформление газеты «Известия» выглядит достаточно строго. Притом, что практически нет одинаковых схем разверстки материалов, газета реализует, в основном, обычный двухколонный макет верстки. Отсюда стойкое ощущение стилевого единства оформления. Разнообразие в облик страниц вносят иллюстрации, цветные подложки, различные маркеры, многоцветные заголовки. Шрифт заголовков преобладает гротесковый, срабатывает принцип прямоты общения с читателем, сам текст в газете «Известия» набирается антиквенной гарнитурой, с засечками.

Нюансов в газете много, и подать каждый материал увлекательно – дело непростое, но большой опыт редакции позволяет справляться с данной задачей, сохраняя единый стиль и продолжая привлекать внимание молодых и активных читателей. Одна из особенностей данной газеты – подача списка сотрудников редакции.

Также плюсом является сохранение композиционного оформления обложки, неизменность расположения логотипа и ее пропорций. Цветовое решение насыщенности цветов сохраняется из номера в номер.

Из минусов можно отметить внутренние развороты газеты. В «Известиях» это хаотичный разброс кратких пояснительных сносок, загруженность пространства яркими цветами подложки, дающими нагрузку на глаз читателя. Также минусом является отсутствие шмуцтитулов, затрудняющим поиски нужной информации определенной тематики, не заглядывая на страницу с содержанием газеты.

В современной газете «Известия» 12-15 ярких полосы, множество иллюстраций. Газета не пестрит насыщенными цветами и картинками, сохраняет первоначальную стилистику газеты. В «Известиях» больше пространства, практически не встречаются обрубки фотографий, обтекания текстом. Газета имеет следующие характеристики по оформлению: один рубленый шрифт для текста и заголовков, стандартная двухколонная верстка текста, вертикальные колонки, между которыми по мере необходимости ставятся подписи под снимками, выноски.

Таблица 2

Количество статей, опубликованных в газете «Известия» в 2007-2014 гг.

Рубрики Количество номеров Количество статей В среднем на один номер

Главная 347 11,6

Политика 221 7,4

Общество 238 7,9

Экономика 94 3,1

Мир 322 10,7

Москва 48 186 6,2

Армия 202 6,7

Наука 111 3,7

Гаджеты & Телеком 2 0,1

Культура 7 0,2

Спорт 20 0,7

Итого по номерам 1754 58,5

Каждый тематический раздел представляется специальной страницей с анонсами, по дизайну эти шмуцтитулы одинаковы, но оформление самих разделов различается. Используются разноцветные фоны, своеобразные коллажирования фотографий и заголовков, выходы на поля страниц.

Таблица 3

Структура верстки номеров газеты «Известия»

Номер газеты

Структурные

элементы верстки №1 №2 №3 №4 №5 №6 №7

Количество статей 48 58 46 64 58 54 43

Количество иллюстраций 29 9 11 34 17 16 29

Количество примечаний 6 6 — 12 2 7 —

Положительными факторами является удобное распределение информационной части на протяжении всего выпуска. Воздушность пространства страниц, приятное для глаза цветовое решение мягких оттенков цветов. Строгость в оформлении помогает подчеркнуть характерную особенность газеты «Известия». Таким образом, большой опыт издательского коллектива газеты «Известия» позволяет сохранять единый стиль, привлекать внимание молодых и активных читателей и оставаться одной из самых читаемых газе в России.

Влияние газеты сказывается на политической и культурной жизни общества, на употреблении русского языка и опосредованно на развитии его системы. Газета «Известия» представляет собой развивающуюся сферу деятельности, правила которой ещё только устанавливаются. Цели и задачи газеты «Известия» — распространение правдивой, объективной информации о политической, экономической, социальной и духовной жизни города, о процессах и событиях, происходящих в стране, регионах, странах СНГ и за рубежом. Газета является независимой от политических партий, массовых движений, общественных объединений, частных лиц и организаций. В задачу газеты входит публикация материалов, отражающих мнения читателей по всем аспектам социально-экономической и политической деятельности. Ее страницы предоставляются под литературные и публицистические материалы, определенное место отводится рекламе. Кроме того, газета выпускает общественно-политические и литературные приложения. Региональная газета «Известия» выходит в 4-полосном исполнении. На 1 полосе размещены значимые для жителей города новости. Это, как правило, заметки, реже — статьи. На первых полосах размещается информация официального характера, на последней странице публикуется реклама, объявления, поздравления и др.

Было проанализировано 10 номеров газеты за февраль-март 2015 года и пришли к следующим выводам. В газете «Известия» большое предпочтение отдается публицистическому стилю речи (80 % публикаций освещают современную жизнь города и республики), остальная часть материалов представлена в основном в официально-деловом стиле (постановления, решения, указы главы администрации). Реже используется художественный стиль (встречается в очерках, эссе, зарисовках).

Элементы разговорной речи придают текстам выразительность, доступность, непринужденность. В газе «Известия» журналисты используют в своих материалах изобразительно-выразительные средства языка (метафору, эпитет, перифраз, парцелляцию, параллелизм, сравнение, антитезу, оксюморон, риторический вопрос, градацию, умолчание, гиперболу и др.). Тропы формирует яркие смысловые оттенки и закрепляют в слове особенности индивидуального восприятия реальности. Стилистические фигуры применяются для усиления экспрессивности (выразительности) высказывания. В газетных материалах преобладает простота синтаксических конструкций, которые легко воспринимаются аудиторией, создают иллюзию свободной, непринужденной речи. В выразительных целях часто используется инверсия, повтор, предложения с обращением, вопросно-ответные, вопросительные и побудительные формы и др. Авторы стремятся к экспрессии, чтобы воздействовать на сознание читателя, поэтому прибегают к использованию конструкций с разговорной окраской: употребляются частицы, междометия, пропуск того или иного члена предложения и др.

Изобразительно-выразительные средства позволяют обратить внимание на политическую, экономическую и социальную проблематику, на злободневность происходящих событий, образные средства выступают не только как средства наглядности, но и дают оценку происходящему в жизни города. Значительная доля материалов газеты представлена в информационных жанрах — это информация, заметка, интервью, репортаж, вопрос-ответ. Лишь малая часть материалов представлена в аналитических (рецензия) и художественно-публицистических (очерк, зарисовка, эссе) жанрах. Тематика материалов весьма разнообразна, отбор фактов, событий, явлений определяется их социальной значимостью. К социально значимым относят события, имеющие общественный интерес: принятие новых законов, проблемы ЖКХ, обустройство города, жизнь граждан, вопросы образования, культурные, спортивные события и т.д. Для материалов газеты «Известия» в большей мере характерно использование штампов, стандартных выражений (состоялась встреча, приняли участие, как отметил), неуместных повторов слов, фраз, появляющихся в разных текстах и присущих одному автору (высокое качество, высококачественные, высококвалифицированные, самого высокого качества, гарантирует долговечность, долговечность материала, количество дневного света, необходимое количество, завоевала популярность, завоевала доверие), что, безусловно, снижает стилистический уровень всей газеты. Тематическое многообразие газетно-публицистического стиля определяет необычайную широту и разнообразие его лексики. Лексика материалов представляет эмоционально-экспрессивную окраску, встречаются элементы из разговорной, официальной, высокой книжной речи. В текстах наблюдаются иноязычные слова и элементы слов, в частности, суффиксы -ация-, -изм- и др. (администрация, эвакуация, приватизация, электорат, инновация, резекция, манипуляция, мониторинг и др.).

Главными языковыми особенностями издания являются неоднородность стилистических средств, использование специальной терминологии и эмоционально окрашенной лексики (отплясали медики, уйма, не дрейфь), сочетание стандартных и экспрессивных средств языка. В качестве примера можно привести эссе Олега Соснина «Поэзия — видовая цель человечества» (21 марта 2015 г.). Элементы заголовка «Поэзия — видовая цель человечества» приобретают черты научного стиля (отвлеченность, абстрактность, обобщенность), которые делают название сложным для восприятия и не совпадают по стилю с текстом эссе. Использование изобразительно-выразительных средств помогает автору донести до аудитории необходимую информацию, делает материал доступным, интересным, привлекательным и эмоциональным. Чаще всего встречается метафора: …поэт занимается алхимией слова…; он гранит поэзию; в гранях отражается многообразие жизни; если лучи преломляются по-своему, появляется новый большой поэт.; … когда поэзия перестала играть роль отдушины в закрытом авторитарном государстве; …и всё же, несмотря на пену и муть агрессивной информационной среды, поэзия продолжает творить тихую миссию; произведения искусства обращаются к человеку тет-а-тет, вступая с человеком в прямые отношения, и т.д. О. Соснин использует и эпитет: . духовной тишины не осталось, бурным круглосуточным потоком, тихую миссию и т.д. Встречаются в эссе и сравнения: …он гранит поэзию, как магический кристалл и т.д.; и перифраза: поэзия — алхимия слова, ревнители всеобщего блага □ повелители масс; и синонимы: бесчисленный □ бесконечный, читатель — любитель поэзии, собирает стадионы — обращается к толпе и т.д.; и антонимы: выгодный — невыгодный, писатель — читатель, вольно — невольно, общественное животное — личность, в особенности — в частности; и антитеза: они обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия — равнодушие и разноголосие, на месте решимости к действию — невнимание и брезгливость; и заимствованные слова: тет-а-тет, миссия. Автор вводит в текст отвлечённые существительные с суффиксом -ство- (одиночество, искусство), с суффиксами -ени-, -ни(е)- (выступление, развлечение, существование, ощущение, убеждение, стихотворение, произведение, невнимание), с суффиксом -ость- (частность, индивидуальность, уникальность, отдельность, личность, особенность, необходимость, брезгливость, решимость); формы страдательных причастий прошедшего времени (прочитано); настоящее время глагола (поэзия больше не собирает стадионы., число поэтов, в подавляющем большинстве графоманов, растет., поэзия продолжает творить свою тихую миссию). О. Соснин в эссе привлекает слова из различных пластов языка. Для публикации характерно использование элементов разговорного стиля и экспрессивной лексики (никуда не делся, обращаться к толпе, спешка, бурный поток, масса куда более «прикольных» развлечений, графоман, несмотря на пену и муть агрессивной среды, за это-то недолюбливают, ибо, рожица), высокой книжной лексики (отдушина, ложе, ревнители блага, повелители, глашатаи, единодушие, разноголосие и т д.). Эссе дается не отстраненно, а через восприятие автора прямо и открыто (увы, мягко говоря, парадоксально, скажем).

В тексте преобладает прямой порядок слов в предложении (Он никогда не бывает массовым.; по-видимому, он никуда не делся и сегодня.; Произведения искусства, литературы обращаются к человеку тет-а-тет.). Эссе наполнено различными фигурами и тропами, благодаря которым автор эмоционально рассуждает о поэзии, подкрепляя каждую мысль цитатами известных литераторов. Образные выражения делают эссе ярким, живым для восприятия. В материале преобладает высокая книжная лексика, которая настраивает на торжественность, патетику речи. Но и не исключает непринужденность и доступность, прибегая к элементам разговорного стиля. Синтаксические конструкции создают иллюзию свободной, непосредственной речи.

Материал «На крыльях творчества» (14 марта 2015 г) представлен в жанре рецензии на постановки театра драмы и комедии. Языковые средства, которые встречаются в репортаже, помогают осуществить функцию воздействия на читателей: метафора: старалась следить за ростом коллектива; нельзя сказать, что путь развития этого коллектива был ровным; . творческое кипение замечалось всегда; это придавало силы и надежды на продвижение вперед; . сочетание сценической правды и актерской игры было выполнено на высоком уровне; костяк, заложенный Аронецкой, был крепким; они ищут любви, но живут около любви; . любовь танцует и шутки шутит; . театр в целом готов к новым полетам и т.д.; эпитет: не увидела сценической правды, призывает с очаровательной наивностью и т.д.; метонимия: .когда театр, можно сказать, ютился на сцене; но театр продолжал не только жить, но и творить; театр давал новые ростки: театр стал пополняться новыми актерами и.т.д.; градация: принимает разные красочные оттенки, в зависимости от настроения персонажей и их чувства: грусть, веселье, радость, ожидание счастья и т.д.; гипербола: раскрывает перед нами врата мира и т.д.; сравнение: спектакль задуман как гимн Маленького принца.

Таким образом, мы видим, что журналисты на страницах газеты «Известия» используют разнообразные языковые и стилистические средства выразительности — лексические, словообразовательные, морфологические и синтаксические. Они помогают им достичь образности, остроты и яркости изложения.

3.3. Контент-анализ статей об оскорблении

Одним из самых распространенных в речи журналистов газеты «Известия» средств выражения негативного отношения к кому-, чему-либо является лексика с оценочной семантикой (плохой, вопиющий, отвратительный, преступно, неудачно, халатность, мазила, глупец, шавки, прошляпил, опошлил и т.п.). Как видно из примеров, носителями оскорбительной оценки являются достаточно разнородные слова: нейтральные, экспрессивно окрашенные, стилистически сниженные, откровенно грубые. Одни из них сами по себе служат лишь средством выражения оценки как таковой, другие же изначально несут в себе заряд агрессивности, поскольку стоящее за ними содержание обидно или оскорбительно для объекта оценивания. Важно подчеркнуть, что эффект речевой агрессивности может возникать на базе как тех, так и других.

Было решено провести лингвистическую экспертизу статьи, опубликованной в газете «Известия» журналиста Георгия Зотова «Если эмир решит помиловать, ему это виднее». Полная статья представлена в приложении 1.

Интервью Малики Яндарбиевой написано в публицистическом стиле, следовательно, имеет не только информационную, но и воздействующую функции. В интервью использована общедоступная нейтральная лексика, рассчитанная на широкий круг читателей. Тем более опасно в тексте проявление экстремизма.

Из диалога Малики с журналистом очень легко сделать вывод, что беседой управляет не представитель СМИ, а жена погибшего террориста. Малика Яндарбиева отвечает на вопросы неполно или вообще не отвечает по сути, но в своих ответах даёт дополнительную информацию, за которую может зацепиться интервьюер, тем самым она искусно управляет разговором, прослеживая всю беседу и воспринимая её как целое. В свою очередь журналист зачастую не соотносит реплики и не видит текст как целое, отвечает на риторические вопросы Малики Яндарбиевой, которые не требуют ответа, а являются лишь показателем истинного смысла предыдущих высказываний.

Зелимхан Яндарбиев – бывший чеченский лидер, именно ему звонили террористы из Норд-Оста. Однако его жена Малика формирует его исключительно положительный образ.

На вопрос, почему именно Зелимхану звонили захватчики, Малика отвечает: «Зелимхан тоже этого не понял». Не «не знал», а «не понял». Создаётся впечатление, что Зелимхан был в курсе дел, но звонить должны были не ему. «Зелимхан попытался связаться со знакомыми в Турции, Баку, чтобы выяснить, кто это. Все телефоны молчат. И тогда он набрал тот номер. Трубку взяли, и он сразу узнал, кто говорит, это был Бараев Мовсар» — Зелимхан пытался избежать своего участия в этом деле, но звонок Бараеву Мовсару было вынужденной мерой (создание образа невиновного).

«Муж возмутился: что вы там делаете, с какой целью приехали в Москву? Он говорит: наша цель, чтобы войска вывели. Зелимхан ему в ответ: не трогайте заложников, это нам только горем вернется, я к вам немедленно вылетаю». С одной стороны, высказывается забота о заложниках, с другой, Зелимхан не приказал отпустить заложников, будучи чеченским лидером, а попросил всего лишь не трогать.

«Положил трубку, тут же написал заявление и отвез его в российское посольство Максимову, чтобы ему разрешили вылет в Москву. Там сказали: сейчас выходные, мы потом дадим ответ. А на следующий день в Москве пустили газ, и все погибли». Создаётся впечатление, что в том, что в Москве пустили газ и погибли люди, виноваты не террористы, а Россия, не дав разрешение Яндарбиеву на вылет в Москву.

Ответ завершается репликой: «Пусть ФСБ обнародует запись этого разговора, мне нечего скрывать». Малика тонко понимает то, о чём говорит, то, что создаёт положительный образ своего мужа, террористов, своего народа, открыто это не высказывая и в то же время уничижая образ России.

«– Тут опять может возникнуть вопрос: а зачем тогда Бараев вообще звонил?

– Не знаю, и Зелимхан не знал. Видимо, он всех подряд обзванивал. Лучше уж правда бы обманули, что выводят войска, чтобы люди остались живы, но многим политикам и военным в России эта война выгодна». Снова создаётся отрицательный образ России, которая не пошла на обман ради спасения граждан. Про вину чеченских террористов в ответе не упоминается. Всё это по словам Малики выгодно России.

Последующая реплика журналиста совершенно некорректна: «Есть и чеченцы, которым она выгодна. Басаев, например». По сути он соглашается с Маликой, что всей России выгодна война, захват и жертвы как часть этой войны, добавляя лишь, что и некоторым чеченцам она выгодна, называя единственную фамилию Басаева. И ответ Малики: «Я бы так не сказала, что ему выгодно с одной ногой бегать по лесам. Он мог бы на курорте отдыхать, не стал же. Он настоящий мужчина, я террористом его не считаю» — явное создание положительного образа террориста.

«– А я считаю.

– Это ваше дело. Вы мое мнение спросили, я вам честно сказала», — претензия на высказывание объективного мнения. Мнение журналиста становится субъективным.

«– Он взял на себя ответственность за захват заложников на Дубровке. Такие вещи чеченцам популярности в мире и России явно не добавляют.

– Я это понимаю и поэтому осуждаю такие действия. Но нас же никто не слышит!», — на словах Малика действительно осуждает террористов, но последующая реплика, начинающаяся с «но» кардинально меняет смысл предыдущей фразы на противоположный. Получается, что никто не слышит чеченцев и им ничего не остается, как только захватывать людей в заложники, чтобы добиваться своего. А кто в этом виноват? Получается, что опять же Россия.

И как бы рефреном в этом же ответе снова высказывается эта идея, но уже в других словах: «Конечно, ужасно захватывать театры в чужих городах. А что вы посоветуете?». Далее следует совершенно лишний ответ журналиста на риторический вопрос: «Я посоветую их не захватывать», — не задавая собственного вопроса, он предоставляет возможность Малике дальше вести свою линию беседы.

«И я тоже против того, чтобы захватывать! Но, например, в Америке свобода слова хотя бы есть, там показывали по всем телеканалам, как военные издевались над пленными в тюрьме Абу-Грейб, и сейчас этих людей судят», — через скрытое сравнение России с Америкой, а Чечни с Ираком происходит формирование отрицательного образа России, причём Америка ещё хоть как-то оправдана тем, что в ней есть свобода слова, а в России даже этого нет. «Кого в России за такие вещи осудили? – Буданова», — журналист становится на место интервьюируемого, и ему уже приходится отвечать на вопросы. «Прям уж осудили, видела я его холеную морду», — получается, что ничего ему не сделали.

«– Десять лет тюрьмы дали ему.

– Ну я посмотрю, как он эти десять лет отсидит еще. Так что делать чеченцам?», — Малика заканчивает нить разговора о наказании Буданова и возвращается приёмом анафоры к предыдущей теме, от которой они ушли. Она видит текст как целое. Журналист не видит этой отсылки и не связывает вопрос с предыдущим разговором, поэтому ответ его ответ мало значим: «Сесть и подумать. Может быть, вообще не следовало пытаться жить отдельно? Разве у русских с чеченцами всегда были такие плохие отношения?», — разве этот вопрос интересовал Малику? – Нет, вопрос стоял, как ещё кроме терроризма чеченцы могут быть услышаны. Да и ответ её особо не интересовал. «Вы попросили привезти букварь для вашей младшей дочери, потому что, даже находясь в Катаре, учите ее русскому языку. Почему вы хотите, чтобы она говорила на нем?» — не будучи компетентным в ответе на вопрос «Что же делать чеченцам?» журналист уходит от темы.

«Это странный вопрос. Русский язык прекрасно знал мой муж, и я на нем общаюсь чуть ли не лучше, чем на родном, так почему же моя дочь не должна знать его? Она уже говорит немножко, из мультфильмов слова выучила. Да, я хочу, чтобы Чечня была независимым государством, но чем больше языков будет знать моя дочка, тем лучше. Вот в Катаре кроме арабского много людей на английском говорят. Я обожаю Лермонтова, Пушкиным вообще зачитываюсь. Русский язык – это великий язык». Несмотря на то, что высказывается положительный отзыв о русском языке и литературе, положительный образ России тем не менее не формируется, а опять же создаётся положительный образ мужа-террориста, культурного и образованного, знающего и ценящего культуру России.

«Малика, стоило ли тогда Чечне отделяться? Мы же все равно живем бок о бок, никакими границами нас не разделить. Хотим мы этого или нет – мы рядом»,- высказывается мнение об отделении Чечни как о факте свершившемся. Однако Чечня входит в состав Российской Федерации и данное высказывание можно расценить как содержащее сепаратистские идеи.

Малика Яндарбиева цепляется за это высказывание и тоже говорит об отделении как о факте:

«Стоило. Просто сейчас мы желаем жить по законам, которые дал нам Аллах, как и положено правоверным мусульманам. Почему Россия так этого не хочет? Да, может, мы в сто раз будем большими друзьями для вас, чем другие государства».

Яндарбиева прямо указывает на своё положительное отношение к идее отделения Чечни от России и положительно относится к нарушению территориальной целостности РФ. В интервью Яндарбиевой имеются высказывания, положительно оценивающие деятельность международных террористов, оправдывающие вооруженные действия чеченских боевиков в Дагестане, обосновывающие захват заложников необходимостью привлечения внимания общественности к политическим проблемам, оправдывающие нарушение целостности Российской Федерации.

Также происходит формирование положительного образа мужа-террориста, боевиков и Чечни в целом и идёт противопоставление их России, виноватой во всех случившихся трагедиях.

Таким образом, в анализируемой статье создается противопоставление русских и врагов с приписыванием врагам негативных оценок и характеристик (умеют ненавидеть все русское, с наслаждением физически уничтожают…, чинят зверства). Образ врага имплицитно связан с лицами определенной национальной принадлежности (евреями). Высказывания, содержащие негативные оценки, являются утверждениями.

По вопросу «Имеются ли в представленных текстах высказывания об исключительности, превосходстве либо неполноценности одной национальной, конфессиональной или социальной группы по сравнению с другой? Если есть, то в какой форме они выражены?» — исследование показало следующее.

В анализируемом тексте отсутствуют высказывания об исключительности, превосходстве либо неполноценности одной национальной, конфессиональной или социальной группы по сравнению с другой.

По вопросу «Имеются ли в представленных текстах высказывания, где бедствия, неблагополучие в прошлом, настоящем и будущем одной национальной, конфессиональной или социальной группы объясняются существованием и целенаправленной деятельностью (действиями) другой?» — исследование показало следующее.

В анализируемом тексте бедствия, неблагополучие в прошлом русских открыто (эксплицитно) связывается с действиями врагов, образ которых скрыто (имплицитно) связан с Чечней.

Бедствия, неблагополучие в настоящем также связываются с действиями врагов, национальная, конфессиональная или социальная принадлежность которых не определена.

По вопросу «Имеются ли в представленных текстах оскорбительные высказывания, которые с точки зрения современного носителя русского языка можно истолковать как приписывание всем представителям одной этнической группы следования традициям действий, негативно оцениваемых современной российской культурой?» — исследование показало следующее.

В анализируемом тексте отсутствуют высказывания, в которых всем представителям одной этнической группы приписывается следование каким-либо традициям.

По вопросу «Имеются ли в представленных текстах призывы к осуществлению враждебных или насильственных действий по отношению к лицам какой-либо национальной или конфессиональной принадлежности?» — исследование показало следующее.

В тексте анализируемой статьи отсутствуют призывы к осуществлению враждебных или насильственных действий по отношению к лицам какой-либо национальной или конфессиональной принадлежности.

Выводы:

1. В анализируемой статье создается противопоставление русских и чеченцев с приписыванием негативных оценок и характеристик. Образ врага имплицитно связан с лицами определенной национальной принадлежности. Высказывания, содержащие негативные оценки, являются утверждениями.

2. В анализируемом тексте отсутствуют высказывания об исключительности, превосходстве либо неполноценности одной национальной, конфессиональной или социальной группы по сравнению с другой.

3. Бедствия, неблагополучие в настоящем также связываются с действиями врагов, национальная, конфессиональная или социальная принадлежность которых не определена.

4. В анализируемом тексте отсутствуют оскорбительные высказывания, в которых всем представителям одной этнической группы приписывается следование каким-либо традициям.

5. В тексте анализируемой статьи отсутствуют призывы к осуществлению враждебных или насильственных действий по отношению к лицам какой-либо национальной или конфессиональной принадлежности.

В завершение нашего исследования следует более точно дать классификацию оскорбительной лексики.

Оскорбительная лексика употребляется в речи, в первую очередь, для нанесения адресату морального урона и, во вторую очередь, для того чтобы добиться изменения его поведения. По всей видимости, при анализе особенностей эмоционально нагруженной речи бранные слова следует относить к числу наиболее ярких эмоциогенных средств. Подобные средства относятся к сниженной лексике, поскольку традиционное деление лексики на нормированную/ненормированную представляется не совсем точным. Понятие «нормы» обычно сводится к «литературной норме», но правомерно ли выводить за рамки нормы объективно существующие в определенных социальных слоях языковые средства? Для одного человека нормой является грубая речь, насыщенная инвективами, а для другого — речь, максимально приближенная к литературной норме. Люди, используя язык в своей общественной практике, по-разному относятся к нему, к одним и тем же языковым явлениям, и, предпочитая одни, отвергают другие. Практически невозможно заранее предположить, будет ли данный человек (прежде всего, мужчина) в ситуации угрозы использовать сниженную лексику, поскольку потенциально любой член определенного социума знает, по крайней мере, значение основных подобных сниженных «уличных» выражений. Вопрос только в его индивидуальном опыте, в его коммуникативной компетенции относительно данного речевого слоя.

Общий список инвектив может быть достаточно велик, но в их основе лежит ограниченное число исходных конструкций, так как отрицательные эмоции более стереотипны в реализации, чем положительные. Поэтому наиболее универсальный набор самых сниженных инвективных идиом и отдельных слов не отличается разнообразием. Во-первых, это объясняется особыми условиями функционирования — необходимостью быстрых реакций, отсутствием времени на подбор выражений, а во-вторых, ограниченная семиотическая группа, т. е. группа людей, обладающих общим тезаурусом и комплексом речевых умений, обеспечивающая существование инвективов, пользуется ограниченным набором речевых штампов вследствие того что «искусство речи» для многих из них просто недоступно.

Такие эксплицирующие эмоции (эмоциогенные) языковые элементы предельно мало нагружены когнитивно, рационально и в максимальной степени — эмоционально. Эмоциональный компонент инвективы может быть настолько ярок, что денотативное значение почти утрачивается, сохраняясь только в стремлении донести смысл, а особый стиль высказывания характеризует, в первую очередь, коннотативное значение. Так, в безглагольной эмоционально-экспрессивной конструкции с использованием переносного значения: «Ты кусок дерьма! » присутствует принижение значения денотативного аспекта в пользу эмоционального, но не его элиминация. Человек, как известно, может именоваться различными эпитетами, содержащими эмоциональную оценку. Среди них выделяются: 1) антропонимы; 2) зоонимы; 3) сравнение с предметами неживой природы и др. На примере зоонимов: осел, собака, свинья, скотина можно утверждать, что сами по себе они не являются оценочными, но употребляются в таком значении, когда переносятся в сферу действия антропонимов (принцип подмены денотата). При взаимодействии сем антропонимов и зоонимов происходит транспозиция не всех характеристик определенного животного, но только тех, которые имеют в данном социуме отрицательный (или положительный) оценочный знак при оценке человека. Структура эмоционально-экспрессивных предложений оценочной семантики может быть осложнена оценочными прилагательными, функция которых заключается в уточнении и усилении оценки: «тварь продажная».

Таким образом, семантическую структуру экспрессивно окрашенных наименований можно представить как взаимодействие следующих компонентов: рационального, оценочного и эмоционального. Последний ориентирован на внутреннюю форму, на определенные ассоциации.

Следует различать оценочные и эмоциональные воздействия. К оценочным относятся так называемые моральные оценки, такие как порицание, похвала, обвинение, оправдание и т. д. Они обращены в основном к чувствам адресата и базируются на общепринятых в данном социуме критериях морали. Эмоциональные же речевые воздействия отличаются от оценочных по большей части тем, что связаны не с общественными, объективно установленными морально-правовыми отношениями, а с областью межличностных субъективно-эмоциональных отношений: это — оскорбление, угроза, одобрение и т. д.

Поскольку эмоциональные и оценочные компоненты в высказывании направлены на чувства адресата, они требуют особого эмоционального строя речи, в котором широко используются восклицания, междометия, особые интонационные средства, стилистические разновидности речи. Каждой отдельной категории, как, например угрозе, соответствуют разнообразные языковые формы, среди которых выделяются наиболее типичные, устойчивые. Под «типичными» языковыми формами мы понимаем предпочитаемые данным социумом в определенных стереотипных ситуациях речевого взаимодействия готовые воспроизводимые единицы языка в их постоянной комбинаторике и постоянном значении. Именно повторяемость поведенческих ситуаций приводит к образованию и закреплению за ними готовых стереотипных средств — стереотипных высказываний. Чтобы функционировать как единое целое, общество должно установить единообразные, стабильные рамки поведения индивидов. Таким образом, появление стереотипных высказываний обусловлено прагматикой языка как средства общения, которое нуждается в определенной стандартности.

Заключение

Список использованной литературы

Нормативно-правовые акты

1. Гражданский кодекс Российской Федерации. Части первая, вторая, третья и четвертая, официальный текст, при¬водится по состоянию на 1 апреля 2014 года. М.: Омега-Л, 2014. 543 с.

2. Уголовный кодекс Российской Федерации. Официальный текст по состоянию на 9 апреля 2014 года. М.: Омега-Л, 2014. 197 с.

Лексикографические источники

2. Кудрявцев А.Ю., Куропаткин Г.Д. ABC of Dirty English: Foreigner’s Guide: англо-русский словарь табуированной лексики и эвфемизмов: 14000 слов и выражений. Мн.: ООО «Кузьма», 2011. 384 с.

3. ЛЭС — Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

4. Мокиенко В.М., Никитина Т.Г. Русское сквернословие. Краткий, но выразительный словарь. М.: ЗАО «ОЛМА Ме¬диа Групп», 2008. 384 с.

5. Ожегов С.И. Словарь русского языка. М.: Русский Язык, 1975. 816 с.

6. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4-х т. / под ред. Б. А. Ларина; пер. с нем. О. Н. Трубачева. Изд-е 4-е, стереотип. М.: АСТ, 2009. Т. I. 592 с.; Т. II. 672 с.; Т. III. 832.; T. IV. 864 с.

7. Химик В.В. Большой словарь русской разговорной экспрессивной речи. СПб.: Норинт, 2004. 768 с.

Литература

8. Дешериев Ю.Д. Языковая политика // Лингвистический энци-клопедический словарь. М., 1990. С. 616.

9. Баранов А.Н. Лингвистическая экспертиза текста: Учебник. М.: Флинта, 2007.

10. Бринев К.И. Реклама в парадигме инвективности // Юрислингвистика-8: Русский язык и современное российское право. — Барнаул, 2007. С. 402-405.

11. Бринев К.И. Теоретическая лингвистика и судебная лингвистическая экспер¬тиза. Барнаул, 2009.

12. Бринев К.И. Честный юрист в думе (анализ предвыборной листовки) // Юрислингвистика-7: Язык как феномен правовой коммуникации. — Барнаул, 2006. — С. 268-275.

13. Желвис В.И. Поле брани. Сквернословие как социальная проблема. Изд-е 2-е, перераб. и доп. М.: Научно- издательский центр «Ладомир», 2011. 352 с.

14. Кара-Мурза Е.С. Лингвистические показатели речевых престу-плений в политике // Язык СМИ и политика. Колл. монография/под ред. Г. Я. Солганика. М.: Изд-во МГУ, 2012. С. 797-855.

15. Кибрик А.Е. Проблемы синтаксических отношений в универсальной грамматике // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1982. Вып. Х1. С. 5-36.

16. Леонтьев А.А. Основы психолингвистики. М., 2005.

17. Арутюнова Н.Д. Типы языковых значений. Оценка. Событие. Факт. М., 1988.

18. Бахтин М.М. Проблема речевых жанров // Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 237-280.

19. Беликов В.И., Крысин Л.П. Социолингвистика: Учебник для ву-зов. М.: Изд-во РГГУ, 2001.

20. Бондарко А.В. Принципы функциональной грамматики и вопросы аспектологии. Л., 1983.

21. Вежбицка А. Речевые жанры [в свете теории элементарных смысловых единиц] // Антология речевых жанров. — М., 2007. — С. 68-81.

22. Волков А.А. Социолингвистика//Фонд знаний «Ломоносов». Энциклопедия/URL: http://www.lomonosov-fund. ru/enc/ru/encyclopedia:01204

23. Гайда Ст. Стилистика и генология // Статус стилистики в современном языкознании. Пермь, 1992. С. 26-33.

24. Галяшина Е.И. Понятийные основы судебной лингвистической экспертизы // Теория и практика лингвистического анализа текстов СМИ в судебных экспертизах и информационных спорах. Материалы межрегионального научно- практического семинара. Ч. 2. М., 2003. С. 48-64.

25. Гаузенблас К.К уточнению понятия «стиль» и к вопросу об объеме стилистического исследования // Вопросы языкознания. 1967. № 5. С. 69-75.

26. Голованова А.В. Анализ оценочной модальности при проведении лингвисти¬ческой экспертизы // Юрислингвистика 7: Язык как феномен правовой коммуни¬кации. Барнаул, 2006. С. 185-191.

27. Грайс Г.П. Логика и речевое общение // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1985. Вып. XVI. Лингвистическая прагматика. С. 217-237.

28. Кобозева И.М. Теория речевых актов как один из вариантов теории речевой деятельности // Новое в зарубежной лингвистике. М., 1986. Вып. XVII. Теория речевых актов. С. 7-21.

29. Кожина М.Н. Стилистика русского языка. М., 1993.

30. Костомаров В. Г. Наш язык в действии. Очерки современной русской стилистики. М., 2005.

31. Кузнецов С.Н. Языковая политика и языковое планирование. Программа курса / URL: http://genhis.philol.msu.ru/article_195.html

32. Левонтина И.Б. Буква и закон. Судебная лингвистическая экс-пертиза // Отечественные записки. 2005. № 2 (23)/URL: http://www. philology.ru/linguistics2/levontina-05.htm

33. Мишланов В.А. К типологии сложного предложения: структурно- семантические особенности изъяснительных конструкций // Вестник Пермского университета. Российская и зарубежная филология. 2010. Вып. 2 (8). С. 52-59.

34. Никитина Т.Г. Так говорит молодежь. Словарь молодежного сленга. 12000 слов и 3000 фразеологизмов. Изд-е 2-е. СПб.: Фолио-Пресс, 2008. 590 с.

35. Падучева Е.В. Высказывание и его соотнесенность с действительностью. М., 1985.

36. Поспелов Н.С. О двух рядах грамматических форм времени в современном русском языке // Вопросы языкознания. 1966. № 2. С. 17-29.

37. Солганик Г.Я. Лексика газеты. М., 1981.

38. Степанов Ю.С. Имена, предикаты, предложения (Семиологическая грамматика). М., 2004.

39. Тарасов Е.Ф. К построению теории речевой коммуникации // Сорокин Ю.А., Тарасов Е.Ф., Шахнарович А.М. Теоретические и прикладные проблемы речевого общения. М., 1979. С. 5-147.

40. Теория функциональной грамматики. Введение. Аспектуальность. Временная локализованность. Таксис. Л., 1987.

41. Фокс К. Наблюдая за англичанами. Скрытые правила поведения [Электронный ресурс]. URL:

42. Фуко М. Археология знания. Киев, 1996.

Приложение 1

Малика Яндарбиева: «Если эмир решит помиловать, ему это виднее»

«Мы ведем активную работу, чтобы наши граждане вернулись на родину», — заявил на днях глава Совбеза РФ Игорь Иванов, выражая надежду, что вскоре удастся добиться возвращения из Катара двух россиян, обвиненных во взрыве машины бывшего ичкерийского лидера Зелимхана Яндарбиева и приговоренных 30 июня к пожизненному заключению. Сразу после суда появились слухи, что катарский эмир помилует осужденных, но по законам Катара на помилование требуется согласие родственников «пострадавшей стороны».

ВДОВА З. Яндарбиева Малика, после того как интервью с ней изъяли из программы «Намедни», которую впоследствии закрыли, отказывается общаться с прессой. Против ее разговора с корреспондентом «АиФ» были и власти Катара. Уговорить ее на встречу удалось с трудом. В тексте представлены две разные позиции, и мнение М. Яндарбиевой о помиловании россиян вовсе не так позитивно, как нам хотелось бы. Но, что очень важно, вдова не исключает своего возможного согласия. В общем, ситуация непростая. Однако наш читатель сможет сделать свои выводы.

– В ОКТЯБРЕ 2002 года Зелимхану Яндарбиеву звонил Мовсар Бараев, захвативший заложников во время мюзикла Норд-Ост». Почему он звонил именно ему?

– Зелимхан тоже этого не понял. Сначала ему позвонил некто, представившийся Теркебаевым. Муж сказал, что голос ему незнаком. И этот Теркебаев говорит: вот, на тебе номер, срочно звони туда. Я как почувствовала что-то, не надо, говорю, не перезванивай! Зелимхан попытался связаться со знакомыми в Турции, Баку, чтобы выяснить, кто это. Все телефоны молчат. И тогда он набрал тот номер. Трубку взяли, и он сразу узнал, кто говорит, это был Бараев Мовсар. Муж возмутился: что вы там делаете, с какой целью приехали в Москву? Он говорит: наша цель, чтобы войска вывели. Зелимхан ему в ответ: не трогайте заложников, это нам только горем вернется, я к вам немедленно вылетаю. Положил трубку, тут же написал заявление и отвез его в российское посольство Максимову, чтобы ему разрешили вылет в Москву. Там сказали: сейчас выходные, мы потом дадим ответ. А на следующий день в Москве пустили газ, и все погибли. Пусть ФСБ обнародует запись этого разговора, мне нечего скрывать.

– Тут опять может возникнуть вопрос: а зачем тогда Бараев вообще звонил?

– Не знаю, и Зелимхан не знал. Видимо, он всех подряд обзванивал. Лучше уж правда бы обманули, что выводят войска, чтобы люди остались живы, но многим политикам и военным в России эта война выгодна.

– Есть и чеченцы, которым она выгодна. Басаев, например.

– Я бы так не сказала, что ему выгодно с одной ногой бегать по лесам. Он мог бы на курорте отдыхать, не стал же. Он настоящий мужчина, я террористом его не считаю.

– А я считаю.

– Это ваше дело. Вы мое мнение спросили, я вам честно сказала.

– Он взял на себя ответственность за захват заложников на Дубровке. Такие вещи чеченцам популярности в мире и России явно не добавляют.

– Я это понимаю и поэтому осуждаю такие действия. Но нас же никто не слышит! Ирак, Палестина – все освещается: по ТВ крутят круглые сутки. Чечню так не показывают. Конечно, ужасно захватывать театры в чужих городах. А что вы посоветуете?

– Я посоветую их не захватывать.

– И я тоже против того, чтобы захватывать! Но, например, в Америке свобода слова хотя бы есть, там показывали по всем телеканалам, как военные издевались над пленными в тюрьме Абу-Грейб, и сейчас этих людей судят. Кого в России за такие вещи осудили?

– Буданова.

– Прям уж осудили, видела я его холеную морду.

– Десять лет тюрьмы дали ему.

– Ну я посмотрю, как он эти десять лет отсидит еще. Так что делать чеченцам?

– Сесть и подумать. Может быть, вообще не следовало пытаться жить отдельно? Разве у русских с чеченцами всегда были такие плохие отношения? Вы попросили привезти букварь для вашей младшей дочери, потому что, даже находясь в Катаре, учите ее русскому языку. Почему вы хотите, чтобы она говорила на нем?

– Это странный вопрос. Русский язык прекрасно знал мой муж, и я на нем общаюсь чуть ли не лучше, чем на родном, так почему же моя дочь не должна знать его? Она уже говорит немножко, из мультфильмов слова выучила. Да, я хочу, чтобы Чечня была независимым государством, но чем больше языков будет знать моя дочка, тем лучше. Вот в Катаре кроме арабского много людей на английском говорят. Я обожаю Лермонтова, Пушкиным вообще зачитываюсь. Русский язык – это великий язык.

– Малика, стоило ли тогда Чечне отделяться? Мы же все равно живем бок о бок, никакими границами нас не разделить. Хотим мы этого или нет – мы рядом.

– Стоило. Просто сейчас мы желаем жить по законам, которые дал нам Аллах, как и положено правоверным мусульманам. Почему Россия так этого не хочет? Да, может, мы в сто раз будем большими друзьями для вас, чем другие государства.

— ГОСПОЖА Яндарбиева, как вы отнеслись к приговору катарского суда, который был вынесен 30 июня двум российским гражданам?

— Я довольна этим приговором. Катарские спецслужбы раскрыли сложную военную операцию, убийц нашли и наказали. Весь мир увидел, что представляет собой Россия. Взорвали невинного человека, отца семейства, который никому ничего не сделал. А смертной казни для этих людей я не хотела, Зелимхана все равно не вернешь.

— Справедлив ли этот приговор? Многие эксперты считают, что ничего не доказано — не был выслушан ни один свидетель защиты, не было никакой экспертизы улик, провели все в рекордно короткие сроки, то есть это был не суд, а судилище.

— Это все неправда. Как можно назвать суд быстрым? Он шел четыре месяца.

— Согласитесь, есть суды, которые продолжаются и по два года.

— Напротив, этот суд был бы еще быстрее, потому что доказательства вины России очевидны, но каждый раз его откладывали по просьбе российской стороны. И как это может быть судилищем, если сразу после взрыва нашли ту самую машину, которую видели у мечети, где взорвали Зелимхана? Ее арендовали работники российского посольства на документы гражданина России, который уже выехал из Катара, Афанасьев его фамилия.

— Представители полиции заявили вам, что знают о моем приезде в Катар на интервью: хотя я в Москве об этом никому не сказал. Тем не менее они оказались в курсе того, зачем я сюда прибыл и к кому. Почему раньше, если у Катара такие хорошие спецслужбы, они не узнали о подготовке покушения на вашего мужа?

— Ну, видите ли, это, наверное, невозможно было узнать, они же не боги. Если бы простые люди планировали убийство Зелимхана, они бы их наверняка заранее поймали. Но посольские машины не проверяются, и как им было узнать, если все делалось в посольстве России? Поэтому они не смогли это проследить до взрыва.

— Как вы отнеслись к тому, что интервью с вами было запрещено на НТВ, а после огласки скандала ведущий Парфенов и вся команда «Намедни» уволены?

— Меня это не шокировало. Каждый журналист в России, который старается сказать правду, начиная с Листьева, Холодова, становится жертвой. Когда они меня просили дать интервью, я наотрез отказалась — сказала, все равно им ничего показать не дадут. Да и что я там говорила политического? Просто стихи мужа читала. Но потом я переживала, что люди из «Намедни» потеряли работу, это все-таки их кусок хлеба. Ведь я же предупреждала, что их могут уволить. Но лучше потерять работу, чем совесть.

Звонок в «Норд-Ост»

— В ОКТЯБРЕ 2002 года Зелимхану Яндарбиеву звонил Мовсар Бараев, захвативший заложников во время мюзикла «Норд-Ост». Почему он звонил именно ему?

— Зелимхан тоже этого не понял. Сначала ему позвонил некто, представившийся Теркебаевым. Муж сказал, что голос ему незнаком. И этот Теркебаев говорит: вот, на тебе номер, срочно звони туда. Я как почувствовала что-то, не надо, говорю, не перезванивай! Зелимхан попытался связаться со знакомыми в Турции, Баку, чтобы выяснить, кто это. Все телефоны молчат. И тогда он набрал тот номер. Трубку взяли, и он сразу узнал, кто говорит, это был Бараев Мовсар. Муж возмутился: что вы там делаете, с какой целью приехали в Москву? Он говорит: наша цель, чтобы войска вывели. Зелимхан ему в ответ: не трогайте заложников, это нам только горем вернется, я к вам немедленно вылетаю. Положил трубку, тут же написал заявление и отвез его в российское посольство Максимову, чтобы ему разрешили вылет в Москву. Там сказали: сейчас выходные, мы потом дадим ответ. А на следующий день в Москве пустили газ, и все погибли. Пусть ФСБ обнародует запись этого разговора, мне нечего скрывать.

— Тут опять может возникнуть вопрос: а зачем тогда Бараев вообще звонил?

— Не знаю, и Зелимхан не знал. Видимо, он всех подряд обзванивал. Лучше уж правда бы обманули, что выводят войска, чтобы люди остались живы, но многим политикам и военным в России эта война выгодна.

— Есть и чеченцы, которым она выгодна. Басаев, например.

— Я бы так не сказала, что ему выгодно с одной ногой бегать по лесам. Он мог бы на курорте отдыхать, не стал же. Он настоящий мужчина, я террористом его не считаю.

— А я считаю.

— Это ваше дело. Вы мое мнение спросили, я вам честно сказала.

— Он взял на себя ответственность за захват заложников на Дубровке. Такие вещи чеченцам популярности в мире и России явно не добавляют.

— Я это понимаю и поэтому осуждаю такие действия. Но нас же никто не слышит! Ирак, Палестина — все освещается: по ТВ крутят круглые сутки. Чечню так не показывают. Конечно, ужасно захватывать театры в чужих городах. А что вы посоветуете?

— Я посоветую их не захватывать.

— И я тоже против того, чтобы захватывать! Но, например, в Америке свобода слова хотя бы есть, там показывали по всем телеканалам, как военные издевались над пленными в тюрьме Абу-Грейб, и сейчас этих людей судят. Кого в России за такие вещи осудили?

— Буданова.

— Прям уж осудили, видела я его холеную морду.

— Десять лет тюрьмы дали ему.

— Ну я посмотрю, как он эти десять лет отсидит еще. Так что делать чеченцам?

— Сесть и подумать. Может быть, вообще не следовало пытаться жить отдельно? Разве у русских с чеченцами всегда были такие плохие отношения? Вы попросили привезти букварь для вашей младшей дочери, потому что, даже находясь в Катаре, учите ее русскому языку. Почему вы хотите, чтобы она говорила на нем?

— Это странный вопрос. Русский язык прекрасно знал мой муж, и я на нем общаюсь чуть ли не лучше, чем на родном, так почему же моя дочь не должна знать его? Она уже говорит немножко, из мультфильмов слова выучила. Да, я хочу, чтобы Чечня была независимым государством, но чем больше языков будет знать моя дочка, тем лучше. Вот в Катаре кроме арабского много людей на английском говорят. Я обожаю Лермонтова, Пушкиным вообще зачитываюсь. Русский язык — это великий язык.

— Малика, стоило ли тогда Чечне отделяться? Мы же все равно живем бок о бок, никакими границами нас не разделить. Хотим мы этого или нет — мы рядом.

— Стоило. Просто сейчас мы желаем жить по законам, которые дал нам Аллах, как и положено правоверным мусульманам. Почему Россия так этого не хочет? Да, может, мы в сто раз будем большими друзьями для вас, чем другие государства.

Трудный вопрос

— ВРЯД ЛИ кто в это поверит. Чечне уже давали возможность быть независимой, когда ушли оттуда. И кончилось тем, что чеченцы вторглись в Дагестан. Масхадов оказался не просто слабым президентом, а вообще никаким.

— Я не буду говорить, слабый он, не слабый… Главное, что он тоже сейчас в Чечне находится, а не сбежал. Что же касается Дагестана, то, по-моему, это была специальная провокация, чтобы Чечню заново оккупировать, нас попросту Россия подставила.

— Именно из-за таких действий общественное мнение на Западе уже повернулось к тому, чтобы считать чеченцев террористами.

— Это Россия так хочет представить себе. Запад просто временно закрыл глаза, им невыгодно пока их открывать. Как станет выгодно — сразу откроют.

— К нам в редакцию из Брюсселя передали список лиц, официально признанных террористами странами, входящими в блок НАТО. Там есть и Басаев, и ваш муж.

— Вот! О чем я и говорю. Как я могу осудить Басаева, когда по требованию России и ООН, и НАТО объявили моего мужа международным террористом. А за что? Вы скажете, он тоже воевал в Дагестане или взрывал кого?

— Трудный для вас и для меня вопрос, но… скажите честно: вы будете воспитывать детей в том ключе, что Россия — это враг?

— Нет. Вы меня, конечно, не поймете, но я буду стараться вообще не напоминать о России моим детям. Вычеркну из мыслей и разговоров, я вообще стараюсь не говорить с ними о России после того, что случилось с моим мужем.

— Малика, идут разговоры, что эмир Катара своим указом помилует осужденных 30 июня российских граждан. Но при этом, по законам Катара, для этого нужно, чтобы вы подписали бумагу, что согласны с помилованием. Как вы к этому относитесь?

— Я пока никак к этому не отношусь, потому что мне еще никто об этом ничего не сказал. Эмиру это все виднее, и если он решит подписать помилование…

— …то вы тоже подпишете?

— Он меня спросит, тогда и посмотрим… Я уже сказала вам, что не желаю ничьей смерти, поэтому, что будет дальше с осужденными, мне уже не важно. Они лишь исполнители, их Аллах уже за все наказал.

— Следует ли это понимать так, что вы подпишете помилование?

— Если эмир обратится ко мне, тогда я над этим подумаю.